No One Wants to Play Russian Roulette

«Никому не хочется играть в русскую рулетку»

“No One Wants to Play Russian Roulette”

Несмотря на заявления чиновников, вернувшихся с фронта россиян боятся брать на работу на гражданке. Ветераны «СВО» рассказывают, как стали «изгоями»

Despite officials’ statements, Russians returning from the front are feared as hires in civilian life. Veterans of the “special military operation” describe how they have become “outcasts.”

В декабре 2025 года сотрудник администрации президента Сергей Новиков заявил, что количество вернувшихся со «специальной военной операции» мужчин, которые не могут найти себе работу, достигает 250 тысяч: государственным медиа пришлось даже удалять эту новость. Владимир Путин регулярно заявляет о том, что бывшим военным нужно помогать с трудоустройством, и ставит соответствующие задачи перед своими подчиненными. В разных регионах России запущено несколько сотен профильных программ; отдельно этим должен заниматься фонд «Защитники Отечества», который отчитывается о том, что помог найти работу более чем половине обратившихся. Однако на деле, насколько можно судить, многие предприятия боятся принимать к себе экс-военных. Подтверждением этому служат как рассказы самих «ветеранов спецоперации», так и новости о том, что в разных российских регионах уже собираются штрафовать работодателей за отсутствие квот для участников войны с Украиной и отказ нанимать их на работу. «Ветер» связался с демобилизованными участниками войны с Украиной и рассказывает, как они оказываются изгоями в гражданской жизни.

In December 2025, presidential administration official Sergei Novikov said that the number of men who had returned from the “special military operation” and could not find work had reached 250,000; state media even had to delete the news item. Vladimir Putin regularly says that former servicemen must be helped into employment and sets the relevant tasks for his subordinates. Several hundred dedicated programs have been launched in various Russian regions; the Defenders of the Fatherland Foundation is supposed to handle this separately, and reports that it has helped more than half of those who applied find jobs. In practice, however, as far as can be judged, many enterprises are afraid to take on ex-servicemen. This is borne out both by the accounts of “veterans of the special operation” themselves and by reports that different Russian regions are already preparing to fine employers for failing to meet quotas for participants in the war with Ukraine and for refusing to hire them. Veter contacted demobilized participants in the war with Ukraine and tells how they become outcasts in civilian life.

«Извините, у нас старый сотрудник возвращается»

“Sorry, an old employee is coming back”

52-летний разведенный рабочий Дмитрий Бодягин из Чебоксар не просто завербовался на войну с Украиной добровольно, но еще и предварительно поуговаривал сотрудников местного военкомата. По его словам, он пытался попасть на фронт с мая 2022 года, чтобы «принести пользу стране», но ему дважды отказывали: из-за возраста и наличия судимости. «В 1994 году двое пьяных полицейских били парня, я за него заступился. Меня обвинили в превышении самообороны», — поясняет он (на деле его судили за умышленное причинение тяжкого вреда здоровью; уже в 1995 году судимость была погашена). Поначалу Бодягина из военкомата отправляли восвояси со словами о том, что «не надо портить армии репутацию», но в третий раз, в июне 2023 года, «когда стали уже брать всех подряд, даже из колоний», всё-таки приняли.

Dmitry Bodyagin, a 52-year-old divorced factory worker from Cheboksary, not only volunteered for the war with Ukraine but first spent some time trying to persuade employees at the local enlistment office to take him. According to him, he had been trying to get to the front since May 2022 in order “to be of use to the country,” but was turned down twice: because of his age and because he had a criminal record. “In 1994, two drunken policemen were beating a guy, and I stood up for him. I was accused of exceeding the limits of self-defense,” he explains. In fact, he was tried for intentionally causing grievous bodily harm; by 1995, the conviction had already been expunged. At first the enlistment office sent Bodyagin away, saying there was “no need to spoil the army’s reputation,” but on the third attempt, in June 2023, “when they had already started taking absolutely everyone, even from the colonies,” he was finally accepted.

Оказавшись на войне, Бодягин убедился: «Сейчас армия не та, что была раньше». «Офицеры считают солдат пушечным мясом, — объясняет он. — Отправляют раненых на боевые задания. У меня братишка, 44 года, там погиб в мае 2024-го. Он тоже записался на фронт добровольно, но водителем, а его засунули в штурмовое подразделение. Несколько раз его отправляли на боевые задания с осколками в руке, ноге и шее. А потом обнулили» («Ветер» подробно рассказывал о том, как раненых посылают на фронт).

Once at war, Bodyagin became convinced: “The army today isn’t what it used to be.” “Officers regard soldiers as cannon fodder,” he explains. “They send the wounded out on combat missions. A brother of mine, 44, died there in May 2024. He also signed up for the front voluntarily, but as a driver, and they shoved him into an assault unit. Several times they sent him on combat missions with shrapnel in his arm, leg, and neck. And then they zeroed him out.” Veter has reported in detail on how the wounded are sent back to the front.

Сам Бодягин тоже был ранен. Российские силы пытались оккупировать город Кременная в Луганской области с весны 2022 года. Зимой 2024-го вблизи города шли активные бои, и весной войска вошли в город. Когда Бодягин находился возле площадки детского сада в украинском городе Кременная, туда прилетели две мины. Он получил контузию, разрыв сетчатки глаза и частично потерял слух. В госпитале ему присвоили группу «В» (ограниченно годен) и указали, что ему больше «нельзя в зону СВО».

Bodyagin himself was wounded too. Russian forces had been trying to occupy the city of Kreminna in Luhansk Region since the spring of 2022. In the winter of 2024 there was active fighting near the city, and in the spring troops entered it. When Bodyagin was near the grounds of a kindergarten in the Ukrainian city of Kreminna, two mortar rounds landed there. He suffered a concussion, a retinal tear, and partial hearing loss. In the hospital he was assigned category “V” — limited fitness for service — and told that he could no longer be sent “to the SVO zone.”

На гражданке Бодягин оказался в марте 2024 года. Страховые выплаты за ранения он, по его словам, не получил: «Меня слишком поздно отправили в госпиталь и командир не написал рапорт, а еще в документах указали, что у меня не увечья, а заболевания» (многие участники войны с Украиной рассказывают о том, что получив увечья, сталкиваются с трудностями, чтобы потом доказать военно-врачебной комиссии, что получили их именно на войне).

Bodyagin returned to civilian life in March 2024. According to him, he did not receive insurance payments for his wounds: “They sent me to the hospital too late, and the commander didn’t write a report; and in the documents they also stated that I had illnesses, not injuries.” Many participants in the war with Ukraine say that after being maimed, they run into difficulties proving to a military medical commission that the injuries were sustained in the war.

До ухода на фронт Бодягин работал термистом — занимался термической обработкой металлов на агрегатном заводе «Технопарк Импульс». А еще возглавлял профсоюз «Солидарность»: вместе с соратниками боролся за права рабочих и против сокращений в концерне «Тракторные заводы», выступал против задержек выплат и организовывал независимые профсоюзные ячейки в Чувашии. Вернувшись из Украины в родные Чебоксары, Бодягин начал искать работу, но столкнулся с тем, чего никак не мог ожидать. «Я прохожу собеседование, у меня же и стаж есть, и [пятый, высокий] разряд, всё хорошо, меня с удовольствием берут, но как только узнают, что я ветеран СВО, — сразу отказывают. В общей сложности за полтора года мне отказали на 16 предприятиях», — сокрушается он.

Before going to the front, Bodyagin worked as a heat-treatment operator, treating metals at the Tekhnopark Impuls aggregate plant. He also headed the Solidarity trade union: together with comrades, he fought for workers’ rights and against layoffs at the Tractor Plants concern, protested delayed payments, and organized independent union cells in Chuvashia. After returning from Ukraine to his native Cheboksary, Bodyagin began looking for work, but ran into something he could not possibly have expected. “I go through the interview; I have experience, and the [fifth, high] grade, everything is fine, they’re happy to take me, but as soon as they find out I’m an SVO veteran, they immediately refuse. All told, over a year and a half, I’ve been turned down at 16 enterprises,” he says ruefully.

Доходило до абсурда. «Меня уже берут на работу, — продолжает Бодягин. — Я спрашиваю: “Как мне как участнику СВО оформить мои копеечные льготы по налоговой?” (Стандартный налоговый вычет по НДФЛ для ветеранов боевых действий — 500 рублей в месяц. Это уменьшает облагаемый налогом доход. Льгота оформляется через работодателя или налоговую. — Прим. ред.). И всё, они тут же ищут причины отказа: “Ой, извините, мы вспомнили, что у нас на эту должность другой сотрудник придет работать”».

It reached the point of absurdity. “They’re already hiring me,” Bodyagin continues. “I ask: ‘As an SVO participant, how do I arrange my tiny tax benefits?’ The standard personal income tax deduction for combat veterans is 500 rubles a month. It reduces taxable income. The benefit is processed through the employer or the tax office. — Ed. And that’s it, they immediately start looking for reasons to refuse: ‘Oh, sorry, we remembered that another employee will be coming to work in this position.’”

В результате рабочий пришел к выводу, что при трудоустройстве вообще лучше скрывать факт участия в «специальной военной операции». И действительно: умолчав об этом, он наконец устроился на чебоксарское предприятие раскройщиком. «Проработал там два дня, а потом зашел разговор с коллегой — она говорит, мол, у меня муж на СВО. Я в присутствии коллег сказал, что тоже там был. На следующий день, я прихожу на предприятие, а меня не допускают к работе. Коллеги говорят: “Тебя просили зайти”. Прихожу к хозяйке, она мне и сообщает: “Извините, у нас старый сотрудник возвращается”. А потом еще четыре месяца у них висело объявление: они искали раскройщика… Я даже написал на них заявление в прокуратуру о том, что меня дискриминируют» (документ есть в распоряжении редакции. — Прим. ред.).

As a result, the worker concluded that when applying for jobs it is better not to mention participation in the “special military operation” at all. And indeed: by keeping quiet about it, he finally got a job as a cutter at a Cheboksary enterprise. “I worked there for two days, and then a conversation started with a colleague — she said, you know, my husband is in the SVO. In front of my colleagues I said I had been there too. The next day, I come to the enterprise and they don’t let me work. The colleagues say: ‘They asked you to come in.’ I go to the owner, and she tells me: ‘Sorry, an old employee is coming back.’ And then for another four months they had an ad up: they were looking for a cutter… I even filed a complaint with the prosecutor’s office saying I was being discriminated against.” The document is in the editors’ possession. — Ed.

Бодягин знаком со многими «ветеранами СВО» из Чувашии, которые столкнулись с той же проблемой, что и он.

Bodyagin knows many “SVO veterans” from Chuvashia who have faced the same problem he has.

«На предприятиях боятся нас брать, — говорит он. — Считается, что ты [участник СВО] неуравновешенный.

“Enterprises are afraid to hire us,” he says. “The assumption is that you [as an SVO participant] are unstable.

Хотя мы же могли бы по запросу пройти обследование в психиатрической больнице. Но нам просто отказывают. Хотя напрямую о том, что это именно из-за участия в СВО, конечно, никто не скажет. На одной местной швейной фабрике я стал давить и сказал: “Вы же хотели меня взять, но как только узнали, что я ветеран, стали отказывать. Скажите мне напрямую, что это из-за участия в СВО. Я запишу на диктофон”. Они сразу пошли на попятную: “Не-не, нам просто не нужны проблемы на предприятии”».

Although we could undergo an examination at a psychiatric hospital on request. But they simply refuse us. Of course, no one will ever say directly that it is because of participation in the SVO. At one local sewing factory I began pressing them and said: ‘You wanted to hire me, but as soon as you found out I was a veteran, you started refusing. Tell me directly that it’s because of my participation in the SVO. I’ll record it on a dictaphone.’ They immediately backtracked: ‘No, no, we just don’t need problems at the enterprise.’”

«Ничего личного, но все видят новости»

“Nothing personal, but everyone sees the news”

До того как отправиться на фронт, 37-летний Дмитрий Селезнев из Краснодара работал детским тренером по плаванию в одной из местных школ. В ноябре 2022 года ему пришла повестка из военкомата. Дома у него были жена и восьмилетний сын, но он «собрал вещи и поехал — потому что не бегать же». В мае 2023 года Селезнев попал под минометный обстрел, и ему оторвало руку. Пролежав месяц в военном госпитале, он уволился со службы и оказался дома.

Before going to the front, 37-year-old Dmitry Seleznev from Krasnodar worked as a children’s swimming coach at one of the local schools. In November 2022, he received a summons from the enlistment office. He had a wife and an eight-year-old son at home, but he “packed his things and went — because you can’t just run.” In May 2023, Seleznev came under mortar fire and his arm was torn off. After spending a month in a military hospital, he was discharged from service and found himself back home.

«Я знал, что на мое место [в спортивной секции по плаванию] наняли новую девушку, и она как раз ушла в декрет. Школа искала тренера, — рассказывает он. — Я пришел к ним. Директор замялась, но ей было неудобно мне отказать, и она меня приняла. Я работал, как обычно, всё было нормально, а через месяц меня вызвала к себе директор и сказала, что родители учеников против того, чтобы я вел занятия. [Говорит]: “Ничего личного, вы прекрасный педагог, отличный парень, но все видят новости [о преступлениях, которые совершают вернувшиеся участники войны с Украиной], и никому не хочется играть в русскую рулетку”. Я ей: “Но я же защищал родину…” А она ответила: “Я всё понимаю. Вы защищали родину. А родители вынуждены защищать от вас своих детей. Ну, вот такая жизнь”».

“I knew that a new young woman had been hired for my place [in the swimming section], and she had just gone on maternity leave. The school was looking for a coach,” he says. “I came to them. The principal hesitated, but she felt awkward refusing me, so she took me on. I worked as usual, everything was fine, and a month later the principal called me in and said the students’ parents were against my teaching classes. [She said:] ‘Nothing personal, you’re a wonderful teacher, a great guy, but everyone sees the news [about crimes committed by returned participants in the war with Ukraine], and no one wants to play Russian roulette.’ I said to her: ‘But I defended the motherland…’ And she replied: ‘I understand everything. You defended the motherland. And the parents have to defend their children from you. Well, that’s life.’”

После этого Селезнев попробовал устроиться по специальности в другие спортивные секции своего города, но, по его словам, везде получил отказ. Его жена работает учительницей математики в той же школе, где работал он. Уже несколько лет они втроем с сыном живут только на ее зарплату и его выплаты за ранение (единовременная выплата за увечье составила 2,5 миллиона рублей, ежемесячная пенсия — около 30 тысяч). Селезнев знает о существующих программах, призванных помочь участникам войны с Украиной в трудоустройстве, но обращаться туда не хочет. «Я тот же человек, что и был. Мне непонятно, почему бы я сейчас должен был идти в какие-то органы и просить милостей, чтобы меня устроили на работу. Я же не зек какой-нибудь, не преступник после отсидки. Меня призвали [в армию], я отслужил. Что мне теперь, не жить?»

After that, Seleznev tried to find work in his field at other sports sections in his city, but, according to him, he was turned down everywhere. His wife works as a mathematics teacher at the same school where he worked. For several years now, the three of them, with their son, have been living only on her salary and his payments for his injury: a one-time payment of 2.5 million rubles for his maiming, and a monthly pension of about 30,000. Seleznev knows about the existing programs meant to help participants in the war with Ukraine find employment, but he does not want to apply to them. “I’m the same person I was. I don’t understand why I should now have to go to some agencies and beg for favors so they’ll place me in a job. I’m not some con, not a criminal after doing time. I was drafted [into the army], I served. So what am I supposed to do now, not live?”

«Говорят, что ублюдок — это не оскорбление»

“They say bastard isn’t an insult”

В 2025 году Дмитрия Бодягина, по его словам, «уже были готовы брать» на предприятие «Элару» — завод, который выпускает высокотехнологичную электронику. «Я им говорю: “Только я хотел бы посмотреть, шумно ли на предприятии, потому что на шумном производстве мне нельзя работать”, — вспоминает Бодягин. — С утра мне звонят, говорят, пропуск выписан, приходите. Я пришел, посмотрел место работы. Они говорят: “Давайте будем вас оформлять”. И я опять сказал про ситуацию с налоговыми льготами для себя. Сотрудник предприятия спрашивает: “А вы ветеран?” Отвечаю: “Да”. Он: “Извините, директор на выезде. Надо с ним это обсудить”. Я ухожу домой, и мне приходит отказ, будто я не соответствую квалификации. Хотя им требовался третий разряд, а у меня пятый». Бодягин даже обращался по этому поводу в прокуратуру, но там, как он говорит, его заявление рассматривать отказались: «Сказали: “Покажи нам письменный отказ, в котором говорится, что тебе отказывают именно из-за участия в СВО”».

In 2025, according to Dmitry Bodyagin, the Elara enterprise — a plant that produces high-tech electronics — was “already ready to take” him. “I tell them: ‘Only I’d like to see whether it’s noisy at the enterprise, because I can’t work in noisy production,’” Bodyagin recalls. “In the morning they call me and say a pass has been issued, come in. I came, looked at the workplace. They say: ‘Let’s start processing your paperwork.’ And again I mentioned the situation with tax benefits for myself. The enterprise employee asks: ‘Are you a veteran?’ I answer: ‘Yes.’ He says: ‘Sorry, the director is away. We need to discuss this with him.’ I go home, and then a refusal comes in saying I supposedly don’t meet the qualifications. Even though they needed the third grade and I have the fifth.” Bodyagin even appealed to the prosecutor’s office over this, but there, as he says, they refused to consider his complaint: “They said: ‘Show us a written refusal stating that you are being refused specifically because of your participation in the SVO.’”

На других предприятиях, куда Бодягин приходил устраиваться, его спрашивали, почему в последнее время он не работал. Он отвечал: «Ну, у меня просто был перерыв небольшой…» «А где были?» «Я был в армии. Вот сейчас уволился». «А где были? На СВО?» Говорю: «Да, там был». После этого следовал отказ.

At other enterprises where Bodyagin went to apply, he was asked why he had not been working recently. He would answer: “Well, I just had a short break…” “And where were you?” “I was in the army. I’ve just been discharged.” “And where were you? In the SVO?” I say: “Yes, I was there.” After that came the refusal.

В июле 2025 года Бодягин устроился термистом на предприятие «Элмехпро», производящее электроприборы. Через три месяца, на излете последнего испытательного срока коллеги по цеху узнали из разговоров, что тот был на войне. С тех пор, по словам Бодягина, один из его коллег, работник гальванического участка, начал регулярно прилюдно оскорблять его: называть ублюдком и заявлять, что «свошников нужно жопами на бутылки насаживать!» После того как Бодягин успешно прошел испытательный срок и с ним заключили трудовой договор, он обратился к руководству предприятия и попросил, чтобы его «оградили» от обидчика. «Но узнав о том, что я ветеран, они просто больше не допустили меня к работе, — утверждает Бодягин. — Я пришел на работу, переоделся.

In July 2025, Bodyagin got a job as a heat-treatment operator at Elmekhpro, an enterprise that manufactures electrical devices. Three months later, at the tail end of his final probationary period, his shop-floor colleagues learned from conversations that he had been at war. Since then, according to Bodyagin, one of his colleagues, a worker in the electroplating section, began regularly insulting him in public: calling him a bastard and declaring that “SVO guys should be put ass-first on bottles!” After Bodyagin successfully completed his probation and an employment contract was signed with him, he appealed to the enterprise management and asked to be “protected” from the offender. “But when they learned I was a veteran, they simply stopped allowing me to work,” Bodyagin maintains. “I came to work and changed clothes.

Ко мне мастер подходит, спрашивает: “А чего ты пришел? Иди в отдел кадров”. Там говорят: “Ну, мы на совещании решили больше не допускать тебя на работу из-за конфликта”».

The foreman comes up to me and asks: ‘Why did you come? Go to HR.’ There they say: ‘Well, at the meeting we decided not to allow you to work anymore because of the conflict.’”

Бодягин обратился в прокуратуру (заявление есть в распоряжении редакции. — Прим. ред.). «Даже прислал им данные свидетелей, которые видели эту сцену, — говорит он. — Но за четыре месяца они никого не опросили. Я спрашиваю прокуроршу, почему. Она при мне звонит им и начинает опрашивать. Это цирк. Люди даже не стали с ней разговаривать. Так всё на тормозах и спустилось. В прокуратуре говорят: “Ну, снял бы видеозапись”. Мне идут отписки, полный игнор. Говорят, что ублюдок — это не оскорбительное слово. А я считаю, что это дискриминация».

Bodyagin appealed to the prosecutor’s office. The complaint is in the editors’ possession. — Ed. “I even sent them the details of witnesses who had seen the scene,” he says. “But in four months they didn’t question anyone. I ask the prosecutor why. Right in front of me she calls them and starts questioning them. It was a circus. The people wouldn’t even talk to her. So the whole thing was quietly buried. At the prosecutor’s office they say: ‘Well, you should have recorded a video.’ I get brush-offs, complete disregard. They say bastard is not an insulting word. But I consider this discrimination.”

«Спросил у матери: “А ты меня тоже боишься?”»

“I asked my mother: ‘Are you afraid of me too?’”

33-летний Сергей Вакуленко из Кемерово до отправки на фронт жил с матерью и работал на одной из местных шахт. В 2023 году он добровольно отправился на войну с Украиной: «Хотел доказать самому себе, что я мужик». В ноябре 2024 года Вакуленко получил тяжелое осколочное ранение в шею и грудь, несколько месяцев пролежал в госпитале, уволился и вернулся домой.

Sergei Vakulenko, 33, from Kemerovo, lived with his mother and worked at one of the local mines before going to the front. In 2023, he volunteered for the war with Ukraine: “I wanted to prove to myself that I’m a man.” In November 2024, Vakulenko suffered a severe shrapnel wound to the neck and chest, spent several months in a hospital, was discharged, and returned home.

«Первое время я просто приходил дома в себя», — рассказывает он: полученные два миллиона за ранение и пенсия позволяли ему не работать. «Через два месяца пошел к бригадиру, снова устраиваться на шахту, но получил отказ в четырех местах, — продолжает Вакуленко. — Мой прежний начальник отказал, якобы потому что переживает, что я не потяну эту работу в плане здоровья. Другие были готовы меня взять, но когда я упоминал, что был на СВО, — я был уверен, что статус героя поможет, — отказывали. По факту именно мое участие в СВО сыграло против меня. В паре мест просто сразу у людей менялся взгляд, и было понятно, что будет отказ».

“For the first while I was just recovering at home,” he says: the two million he received for his wound and his pension allowed him not to work. “After two months I went to the foreman to get hired back at the mine, but I was refused in four places,” Vakulenko continues. “My former boss refused, supposedly because he was worried that, health-wise, I wouldn’t be able to handle the work. Others were ready to take me, but when I mentioned that I had been in the SVO — I was sure the status of hero would help — they refused. In reality, it was precisely my participation in the SVO that worked against me. In a couple of places people’s faces simply changed at once, and it was clear there would be a refusal.”

По словам Вакуленко, после очередного «нет» он попытался выяснить, в чём дело, и получил ответ: «Работа и без того нервная, а участие в СВО более уравновешенным еще никого не делало». «Обидно, — сетует шахтер. — Я же знаю, что я могу себя контролировать.

According to Vakulenko, after yet another “no” he tried to find out what was going on and received this answer: “The work is already stressful, and participation in the SVO has never made anyone more balanced.” “It hurts,” the miner complains. “I know I can control myself.

Но в то же время я там [на фронте] такого насмотрелся, что, честно сказать, и сам бы не хотел со многими из этих персонажей оказаться в закрытом помещении.

But at the same time, I saw so much there [at the front] that, to be honest, I myself wouldn’t want to be in a closed room with many of those characters.

После одного собеседования я вернулся домой и даже у матери спросил: “Скажи честно, а ты меня теперь тоже боишься?” Она ответила, что нет, но по ее интонации я понял, что это не совсем правда».

After one interview I came home and even asked my mother: ‘Tell me honestly, are you afraid of me now too?’ She answered no, but from her tone I understood that wasn’t entirely true.”

Отчаявшись найти работу по профессии, Вакуленко последние полгода занимается в Кемерово частным извозом.

Having despaired of finding work in his profession, Vakulenko has spent the past six months driving private fares in Kemerovo.

«Мы не расходный материал»

“We are not expendable material”

Дмитрий Бодягин обращался по поводу трудовой дискриминации участников СВО не только в прокуратуру: он также писал письма чувашским депутатам и в администрацию города, но от всех, по его словам, приходили только «отписки».

Dmitry Bodyagin appealed over labor discrimination against SVO participants not only to the prosecutor’s office: he also wrote letters to Chuvash deputies and to the city administration, but from all of them, he says, there came only “brush-off replies.”

В ноябре 2025 года он устроился в металлообрабатывающую фирму «Темп» — и с тех пор колет там металл. Какой-то эффект его общественная деятельность всё-таки дала: по словам Бодягина, после испытательного срока на предприятие позвонили из администрации города, чтобы узнать, всё ли в порядке с новым работником. Так его очередные работодатели узнали то, что Бодягин им не рассказал: что он недавно вернулся с фронта.

In November 2025, he got a job at the metalworking firm Temp, and since then he has been cutting metal there. His public activism did have some effect after all: according to Bodyagin, after his probationary period, the city administration called the enterprise to ask whether everything was all right with the new worker. That was how his latest employers learned what Bodyagin had not told them: that he had recently returned from the front.

Бодягину тут же перезвонили из отдела кадров и спросили: «Почему ты скрыл, что ты ветеран?» «Я: “А зачем мне это говорить? Вам это надо?” — пересказывает Бодягин. — Сейчас у меня уже испытательный срок прошел, поэтому так или иначе уволить меня им теперь тяжело. Даже если уволят, то я смогу восстановиться через суд». По его словам, ровно такая же ситуация возникла у его товарища Сергея Голицына: устроившись водителем на сельхозугодьях, он был уволен после того, как работодатели узнали о его участии в боевых действиях, но вернулся на работу через суд из-за того, что прошел испытательный срок.

HR immediately called Bodyagin back and asked: “Why did you hide that you’re a veteran?” “I said: ‘Why should I tell you that? Do you need it?’” Bodyagin recounts. “Now my probationary period has already passed, so one way or another it’s hard for them to fire me now. Even if they do fire me, I’ll be able to get reinstated through the court.” According to him, exactly the same situation arose for his comrade Sergei Golitsyn: after getting a job as a driver on agricultural land, he was fired once his employers learned of his participation in combat operations, but returned to work through the court because he had passed his probationary period.

«Есть много тех, кто молчит [об этой проблеме]. Кто-то в поисках работы уезжает в Москву. Кто-то вынужденно идет в охрану, — продолжает Бодягин. — В охрану берут без проблем, но я, как и многие, хотел пойти работать по своей специальности. А берут после СВО только на низкоквалифицированную работу».

“There are many people who keep silent [about this problem]. Some leave for Moscow in search of work. Some are forced into security work,” Bodyagin continues. “Security takes people without problems, but I, like many others, wanted to work in my own field. After the SVO, they only take you for low-skilled work.”

В апреле 2025 года в чебоксарское отделение соцзащиты пригласили чиновников разного калибра и ветеранов «СВО», чтобы они рассказали о волнующих их вопросах во время телемоста с вице-премьером Татьяной Голиковой. «Там были разные регионы, отчитывались и задавали вопросы. Я хотел задать по поводу трудоустройства участников спецоперации, представился, начал говорить, и у меня отключили микрофон, — рассказывает Бодягин. — Голикова говорит: “Чувашия, у вас микрофон почему отключили?” А местные чиновники мне сказали: “Мы этот вопрос сами решим. Тихо”».

In April 2025, officials of various ranks and veterans of the “SVO” were invited to the Cheboksary social welfare office so they could talk about the issues troubling them during a video link with Deputy Prime Minister Tatyana Golikova. “There were different regions there, giving reports and asking questions. I wanted to ask about employment for participants in the special operation, introduced myself, began speaking, and they cut off my microphone,” Bodyagin says. “Golikova says: ‘Chuvashia, why has your microphone been turned off?’ And the local officials told me: ‘We’ll resolve this issue ourselves. Quiet.’”

Через месяц после этого, на 9 мая Дмитрий Бодягин вышел в чебоксарский парк Победы в одиночный пикет с требованием прекратить дискриминацию ветеранов «СВО» при трудоустройстве. На его плакате было написано: «Защитники страны не должны быть изгоями. Дискриминация участников СВО — позор для общества! Власти Чувашии, защитите тех, кто защищал вас. Мы не расходный материал и не пушечное мясо!» После этого с Бодягиным связались местные телевизионщики и попросили дать интервью — но, сетует бывший военный, никаких его рассуждений о проблемах ветеранов и цитат из Путина, в сюжет не включили, оставив из его длинной речи 11 секунд.

A month later, on May 9, Dmitry Bodyagin went out to Cheboksary’s Victory Park for a solo picket demanding an end to discrimination against “SVO” veterans in employment. His placard read: “Defenders of the country must not be outcasts. Discrimination against SVO participants is a disgrace to society! Chuvashia’s authorities, protect those who protected you. We are not expendable material and not cannon fodder!” After that, local television people contacted Bodyagin and asked him for an interview, but the former serviceman laments that none of his reflections on veterans’ problems and none of his quotations from Putin were included in the segment; out of his long speech, they left 11 seconds.

В феврале 2026 года Бодягину, по его словам, днем кто-то позвонил в домофон. Он вышел. Двое неизвестных «подсказали ему, чтобы он больше не писал заявлений и жалоб», а затем ударили в грудь. «Я замахнулся дать сдачи, но споткнулся и упал на ступеньку, — рассказывает он. — Повредил ногу, пошел в травмпункт. Потом написал кучу жалоб в прокуратуру (есть в распоряжении редакции. — Прим. ред.), просил их взять информацию с видеокамер, но никакой реакции с их стороны так и не было».

In February 2026, Bodyagin says, someone rang his entry intercom during the day. He went out. Two unknown men “advised him not to write any more statements or complaints,” and then struck him in the chest. “I swung to hit back, but stumbled and fell onto a step,” he says. “I injured my leg and went to the trauma clinic. Then I wrote a pile of complaints to the prosecutor’s office — they are in the editors’ possession. — Ed. — asking them to take footage from the video cameras, but there was still no reaction from them.”

9 мая 2026-го Бодягин снова вышел в пикет с теми же самыми лозунгами. На этот раз телевидение им не заинтересовалось.

On May 9, 2026, Bodyagin again went out for a picket with the very same slogans. This time television was not interested in him.

«Кажется, что сном была война»

“It seems as though the war was a dream”

Примерно в то же время, когда Бодягин пытался попасть на фронт, его сын сообщил ему, что тоже хочет идти воевать. «Я ему сказал: ты вот сейчас уходишь в армию на срочную службу, — говорит рабочий. — Вот отслужи сначала год, посмотри, как тебе, а потом уже решай, заключать ли контракт на СВО. Ну а послужив в армии и узнав от военных, как там всё [на фронте], он передумал туда идти». Бодягин-старший, несмотря на трудности, которые возникли у него с поиском работы, тоже в Украину возвращаться не планирует: разочаровался. «Еще будучи на службе, я написал на господ офицеров несколько жалоб по поводу неуставных отношений и того, что у нас были бойцы преклонного возраста, которые писали рапорт, чтобы их уволили, а им отказывали. Одного офицера даже подвели к госизмене», — утверждает он.

At roughly the same time that Bodyagin was trying to get to the front, his son told him that he too wanted to go fight. “I told him: you’re about to go into the army for your compulsory service,” the worker says. “Serve your year first, see how it suits you, and then decide whether to sign a contract for the SVO. Well, after serving in the army and learning from servicemen what everything is like there [at the front], he changed his mind about going.” Bodyagin senior, despite the difficulties he has had finding work, does not plan to return to Ukraine either: he has become disillusioned. “While I was still in service, I wrote several complaints about the gentlemen officers over hazing and over the fact that we had elderly fighters who wrote reports asking to be discharged and were refused. One officer was even brought close to state treason,” he claims.

«Как я чувствую себя, оказавшись снова в мирной жизни? Да как во сне, — говорит Сергей Вакуленко. — Хотя иногда везу людей [в такси], они обсуждают по телефону какую-то бытовую ерунду, и мне кажется, что сном была война. Там кровь, кишки, все умирают, а тут как будто параллельная реальность. Тут войны нет, люди просто едут покупать холодильник или домой после тусовки в клубе».

“How do I feel, finding myself back in peaceful life? Like I’m in a dream,” says Sergei Vakulenko. “Although sometimes I’m driving people [in the taxi], they’re discussing some everyday nonsense on the phone, and it seems to me that it was the war that was a dream. There, blood, guts, everyone dying; here, it’s as if it’s a parallel reality. There’s no war here, people are just going to buy a refrigerator or going home after a party at a club.”