The Crisis of the Effective Contract

Подпишитесь на Re: Russia в Telegram, чтобы не пропускать новые материалы!

Subscribe to Re: Russia on Telegram so you don’t miss new pieces!

Подпишитесь на Re: Russia в Telegram!

Subscribe to Re: Russia on Telegram!

Все больше свидетельств и косвенных оценок указывают на то, что приток контрактников для войны в Украине в конце 2025 и начале 2026 года снизился на 20–25%. Помимо расчетов, об этом свидетельствует расширение кампании принуждения уязвимых групп населения к подписанию контракта, а также давление на полицию, региональные администрации, вузы и бизнес с требованием обеспечить приток новобранцев.

A growing body of evidence and indirect estimates suggests that the inflow of contract soldiers for the war in Ukraine fell by 20-25% in late 2025 and early 2026. Beyond the calculations, this is indicated by the expansion of the campaign to coerce vulnerable groups into signing contracts, as well as pressure on the police, regional administrations, universities, and businesses to secure a flow of new recruits.

Модель коммерческого контракта, с помощью которой Кремль в течение почти трех лет решал проблему восполнения потерь и привлечения живой силы для фронта, судя по всему, переживает кризис. Речь идет не просто о падении темпов набора, но о системном сбое модели, преодолеть который будет, вероятно, крайне сложно.

The commercial-contract model by which the Kremlin for almost three years solved the problem of replacing losses and attracting manpower for the front appears to be in crisis. This is not merely a decline in the pace of recruitment, but a systemic failure of the model, one that will likely be extremely difficult to overcome.

При том что темпы роста номинальной цены военного контракта остаются высокими — по нашей оценке, за последний год она выросла на 40%, — снижению потока соискателей способствовало изменение других параметров «сделки». В частности, с конца 2024 года существенно вырос масштаб потерь российской армии, и в течение 2025 года потенциальные соискатели накопили об этом достаточно информации.

Although the nominal price of a military contract continues to rise rapidly - by our estimate, it has increased by 40% over the past year - the decline in the stream of applicants has been driven by changes in other parameters of the “deal.” In particular, since late 2024 the scale of Russian army losses has grown substantially, and over the course of 2025 potential applicants accumulated enough information about it.

Кроме того, изменилось представление о длительности контракта: в 2024 году многие считали, что подписывают его на год, в 2025-м — что война скоро завершится заключением мира. Теперь обе иллюзии развеяны и восприятие контракта как бессрочного также снижает его ценность в глазах потенциальных рекрутантов.

In addition, perceptions of the contract’s duration have changed: in 2024 many believed they were signing for one year; in 2025, that the war would soon end with a peace settlement. Both illusions have now been dispelled, and the perception of the contract as open-ended likewise reduces its value in the eyes of potential recruits.

Наконец, несмотря на усилия пропаганды, в обществе существенно ухудшился образ как самой войны, так и ее участников. Высокие выплаты и отсутствие вертикального контроля привели в войсках к формированию системы коррупции и внутреннего насилия, которая воспринимается как крайне несправедливая и девальвирует потенциальные выгоды контракта. Информация о поборах, ямах, мясных штурмах и «обнулениях» стала достоянием общества, в котором к тому же сложилось крайне неоднозначное отношение к участникам войны: они вызывают скорее настороженность и неприязнь, люди сторонятся их, а работодатели стараются избегать. Все это в значительной степени девальвирует номинальный рост цены контракта, которая и сейчас является непомерно высокой.

Finally, despite the efforts of propaganda, the public image both of the war itself and of its participants has deteriorated markedly. High payouts and the absence of vertical control have produced within the troops a system of corruption and internal violence that is seen as profoundly unjust and that devalues the potential benefits of a contract. Information about extortion, pits, meat-grinder assaults, and “zeroing out” has become public knowledge; moreover, society has developed an extremely ambivalent attitude toward participants in the war: they evoke wariness and dislike more than anything else, people keep their distance from them, and employers try to avoid them. All this substantially devalues the nominal increase in the price of a contract, which even now is exorbitantly high.

Модель коммерческого контракта, с помощью которой Кремль в течение примерно трех лет решал проблему восполнения потерь и привлечения живой силы для фронта, судя по всему, переживает кризис. По нашему мнению, речь идет не просто о падении темпов набора контрактников, но о системном сбое модели, преодолеть который будет крайне сложно, если вообще возможно.

The commercial-contract model by which the Kremlin for roughly three years solved the problem of replacing losses and attracting manpower for the front appears to be in crisis. In our view, this is not simply a decline in the pace of contract recruitment, but a systemic failure of the model, one that will be extremely difficult to overcome, if it can be overcome at all.

Указаний на то, что интенсивность набора контрактников для войны с Украиной снизилась, становится все больше, хотя вполне подтвержденных данных на этот счет нет. По оценке руководителя Сил беспилотных систем ВСУ (СБС) Роберта «Мадяра» Бровди, с декабря 2025 года потери российской армии ежемесячно превышают уровень набора контрактников. По его данным, с декабря 2025-го по апрель 2026 года Россия привлекла для службы на «СВО» 148 тыс. человек (порядка 29,7 тыс. в месяц), тогда как подтвержденные потери только от поражения дронами составили за это время 157 тыс. Если эти цифры верны, то набор контрактников по сравнению с прошлым годом сократился примерно на 18%. По утверждению зампредседателя Совбеза РФ Дмитрия Медведева, за прошлый год контракт с Минобороны подписали 422 тыс. человек, то есть примерно 35 тыс. в месяц.

There are more and more indications that the intensity of recruitment for the war against Ukraine has declined, although there are no fully confirmed data on this score. According to Robert “Madyar” Brovdi, head of the Unmanned Systems Forces of the Armed Forces of Ukraine, since December 2025 the Russian army’s monthly losses have exceeded the level of contract recruitment. According to his data, from December 2025 through April 2026 Russia drew 148,000 people into service in the “special military operation” - about 29,700 per month - while confirmed losses from drone strikes alone amounted to 157,000 over the same period. If these figures are correct, contract recruitment has fallen by roughly 18% compared with last year. According to Dmitry Medvedev, deputy chairman of Russia’s Security Council, 422,000 people signed contracts with the Defense Ministry last year, or about 35,000 per month.

Тот же Медведев 27 марта этого года заявил, что число новых контрактников с начала января превысило 80 тыс. Такая цифра также указывает, что число новобранцев в 2026 году не дотягивает до 30 тыс. в месяц. Расчеты эксперта Германского института проблем международной безопасности (SWP) Яниса Клюге, основанные на проекции анализа выплат подписных бонусов в 40 регионах России, приводят к тем же заключениям: в первом квартале 2026 года темпы набора снизились примерно на 20% к первому кварталу прошлого. Наконец, издание «Верстка» на основе бесед с сотрудниками вербовочных пунктов и данных из московской мэрии утверждает, что снижение потока желающих заключить контракт примерно на 25% произошло еще в конце 2025 года. При этом резко снизилось и качество рекрутируемых.

The same Medvedev stated on March 27 of this year that the number of new contract soldiers since the beginning of January had exceeded 80,000. That figure also indicates that the number of recruits in 2026 is falling short of 30,000 per month. Calculations by Janis Kluge, an expert at the German Institute for International and Security Affairs (SWP), based on a projection from an analysis of signing-bonus payments in 40 Russian regions, lead to the same conclusions: in the first quarter of 2026, the pace of recruitment fell by about 20% compared with the first quarter of the previous year. Finally, the outlet Verstka, drawing on conversations with recruitment-office staff and data from Moscow City Hall, asserts that the flow of people wishing to sign contracts fell by roughly 25% already in late 2025. At the same time, the quality of those being recruited also declined sharply.

Помимо этих цифр и расчетов, о нарастании проблемы свидетельствует расширение кампании принуждения уязвимых групп населения к подписанию контракта, а также давление на полицию, региональные администрации, вузы и бизнес с требованием предоставить контрактников. Координатор поддерживающей российских дезертиров организации «Идите лесом» Антон Горбацевич отмечает, что число обращений с жалобами на принуждение в пенитенциарной системе стало гораздо меньше: военные уже выбрали почти всех доступных для вербовки заключенных (их численность в российских тюрьмах и изоляторах за время войны снизилась почти на 40%, признал директор ФСИН Аркадий Гостев), зато выросло число обращений от тех, кто находится под следствием.

Beyond these figures and calculations, the mounting problem is evidenced by the expansion of the campaign to coerce vulnerable groups into signing contracts, as well as pressure on the police, regional administrations, universities, and businesses to supply contract soldiers. Anton Gorbatsevich, coordinator of Idite Lesom, an organization that supports Russian deserters, notes that the number of complaints about coercion in the penitentiary system has become much smaller: the military has already selected almost all prisoners available for recruitment (their number in Russian prisons and detention centers has fallen by almost 40% during the war, as Federal Penitentiary Service director Arkady Gostev acknowledged), while the number of appeals from people under investigation has grown.

Полицейские получают бонусы от 10 тыс. до 100 тыс. рублей за каждого задержанного, которого удается заставить подписать контракт, писало издание «Верстка». По сообщениям из российских регионов, полиция проводит облавы среди мужчин на предмет употребления наркотических средств и заставляет подписывать контракты под угрозой заведения уголовных дел. По данным «Верстки», в 2025 году до суда заключали контракт примерно 12% задержанных.

Police officers receive bonuses ranging from 10,000 to 100,000 rubles for each detainee they manage to force into signing a contract, Verstka wrote. According to reports from Russian regions, police are conducting raids among men over drug use and forcing them to sign contracts under threat of criminal charges. According to Verstka, in 2025 about 12% of detainees signed contracts before trial.

Другими уязвимыми для давления группами являются призывники и студенты вузов. Если год назад доля обращений солдат-срочников в «Идите лесом» по поводу принуждения к подписанию контракта составляла 10–15% от общего числа, говорит Горбацевич, то сейчас — уже около 40%. Вузы ужесточили прием экзаменов, сроки сдачи задолженностей и правила отчисления, чтобы стимулировать студентов записываться в армию. По сведениям Telegram-канала Faridaily, в начале 2026 года министр науки и высшего образования Валерий Фальков обязал ректоров российских вузов обеспечить подписание военного контракта с Минобороны как минимум 2% студентов.

Other groups vulnerable to pressure are conscripts and university students. If a year ago conscript soldiers’ appeals to Idite Lesom about coercion to sign a contract accounted for 10-15% of the total, Gorbatsevich says, now they account for about 40%. Universities have tightened exam procedures, deadlines for clearing academic debts, and expulsion rules in order to encourage students to enlist in the army. According to the Telegram channel Faridaily, in early 2026 the minister of science and higher education, Valery Falkov, instructed rectors of Russian universities to ensure that at least 2% of students sign military contracts with the Defense Ministry.

Москва требует обеспечить набор от региональных администраций, а те в свою очередь давят на региональный бизнес. Многочисленные утечки о фактах такого давления приходятся именно на последние месяцы. Вокруг «вертикали вербовки» на региональном уровне развился целый бизнес. Расходы региональных бюджетов на выплаты вербовщикам за привлечение контрактников выросли по сравнению с прошлым годом более чем вдвое — с 358 млн до 802 млн рублей в месяц, подсчитали «Важные истории» на основе анализа отчетов об исполнении региональных бюджетов. За все время действия контрактного наборы регионы потратили на выплаты вербовщикам не менее 7,7 млрд рублей.

Moscow demands that regional administrations provide recruits, and those administrations in turn put pressure on regional businesses. Numerous leaks about such pressure have appeared precisely in recent months. Around the regional “recruitment vertical,” an entire business has developed. Regional budget expenditures on payments to recruiters for attracting contract soldiers have more than doubled compared with last year, rising from 358 million to 802 million rubles per month, Important Stories calculated on the basis of an analysis of regional budget execution reports. Over the entire period of contract recruitment, the regions have spent at least 7.7 billion rubles on payments to recruiters.

Эффективность системы военного контракта опиралась на крайне высокие бонусы и выплаты. Годовой доход нового контрактника должен составить сегодня около 5,5 млн рублей (более $60 тыс.), что в пять с половиной раз выше медианной годовой заработной платы или среднедушевого дохода по России в 2025 году. Для половины наиболее бедных российских регионов, то есть для доходной периферии, откуда и набирают в основном контрактников, разница становится десятикратной. Дополнительные освобождения и льготы, выплаты за ранения и гибель (15–17 млн рублей в начале 2026 года) в совокупности с первоначальным бонусом создают трамплин поддержки, способный вывести семью из состояния хронической бедности и перевести в более высокие доходные группы, обеспечить поступление в вузы детям и решить, например, жилищную проблему, что раньше находилось далеко за пределами возможностей семьи.

The effectiveness of the military-contract system rested on extremely high bonuses and payments. The annual income of a new contract soldier should now be about 5.5 million rubles, more than $60,000, which is five and a half times higher than the median annual wage or per capita income in Russia in 2025. For the poorer half of Russia’s regions - that is, for the income periphery from which contract soldiers are mainly recruited - the difference becomes tenfold. Additional exemptions and benefits, payments for wounds and death (15-17 million rubles in early 2026), together with the initial bonus, create a springboard of support capable of lifting a family out of chronic poverty and moving it into higher income groups, securing university admission for children, and solving, for example, the housing problem - something that previously lay far beyond the family’s means.

Баланс спроса и предложения в течение двух с половиной лет поддерживался расширением льгот и увеличением размера бонуса за подписание контракта. При этом вероятное сокращение набора в конце прошлого — начале нынешнего года происходит на фоне продолжающегося роста размеров региональных бонусов. В связи с тем, что подписывать контракт можно в любом регионе, а не только по месту фактического проживания, индикатором динамики эффективного контракта мы считаем средний бонус по 24 регионам-лидерам (подробнее об этой методологии → Re: Russia: Кризис эффективного контракта). Диапазон 24 регионов представляется адекватным: с одной стороны, те, кто заключает контракт сознательно, едут в регионы с максимальными выплатами; с другой — люди девиантного поведения и те, кто подписывает контракт под давлением, заключают не самые выгодные «сделки». В то же время подсчет среднего по всем регионам является методологически ошибочным: он не покажет реальной динамики рыночной привлекательности контракта.

For two and a half years, the balance of supply and demand was maintained by expanding benefits and increasing the size of the signing bonus. Yet the likely reduction in recruitment in late last year and early this year is taking place against the backdrop of continued growth in regional bonuses. Since a contract can be signed in any region, not only at one’s actual place of residence, we regard the average bonus across the 24 leading regions as an indicator of the dynamics of the effective contract (for more on this methodology -> Re: Russia: The Crisis of the Effective Contract). The range of 24 regions seems adequate: on the one hand, those who enter into a contract consciously travel to regions with the highest payments; on the other, people with deviant behavior and those who sign under pressure do not enter into the most advantageous “deals.” At the same time, calculating the average across all regions is methodologically mistaken: it will not show the real dynamics of the contract’s market appeal.

Наши расчеты цены эффективного контракта говорят о том, что за последний год она относительно равномерно росла на 10–13% каждые три месяца и за год с июня 2025-го по середину мая 2026-го выросла чуть более чем на 40% — с 1,95 млн до 2,74 млн рублей. Эти темпы, видимо, несколько ниже, чем в предыдущий год, когда рост составил в районе 50–60% (→ Re: Russia: Из живой силы в мертвую), но вовсе не свидетельствуют о том, что власти начали экономить на контракте.

Our calculations of the price of the effective contract indicate that over the past year it grew relatively evenly, by 10-13% every three months, and over the year from June 2025 to mid-May 2026 rose by a little more than 40% - from 1.95 million to 2.74 million rubles. This pace is apparently somewhat lower than in the preceding year, when growth was around 50-60% (-> Re: Russia: From Manpower to Dead Men), but it in no way suggests that the authorities have begun economizing on the contract.

При этом размеры бонусов, а также выплат за ранения и гибель были изначально рассчитаны, исходя из практики коммерческого страхования жизни, то есть, как ни странно, в определенной степени являются рациональной величиной. Выплачиваемые суммы должны примирить среднего россиянина и его семью с контрагентом (государством): ранение или гибель родственника остается личной трагедией, но лишается привкуса социальной несправедливости с точки зрения как самих участников контрактных отношений, так и окружающих и не становится поводом для социального возмущения (→ Re: Russia: Гробовая лояльность).

At the same time, the sizes of bonuses and of payments for wounds and death were initially calculated on the basis of commercial life-insurance practice; that is, strange as it may sound, they are to a certain degree a rational quantity. The sums paid are meant to reconcile the average Russian and his family with the counterparty, the state: the wounding or death of a relative remains a personal tragedy, but it loses the flavor of social injustice from the point of view both of the parties to the contractual relationship and of those around them, and does not become a cause for social indignation (-> Re: Russia: Coffin Loyalty).

Однако, рассматривая военный контракт как относительно рациональную сделку, следует учитывать, что ее условия изменились по другому ключевому параметру — оцениваемой вероятности ранения и гибели. По аргументированным расчетам «Медузы», масштабы российских потерь убитыми выросли в конце 2024 года и закрепились на новом уровне в 2025-м. В данных британского Министерства обороны картина выглядит аналогичным образом: в конце 2024 года российские потери вышли на уровень выше тысячи человек в день убитыми и ранеными. В результате вероятность благополучного исхода прохождения службы для контрактника резко снизилась, а к концу 2025 года потенциальные соискатели контракта накопили достаточную статистику о судьбе заключавших контракт год назад.

However, when considering the military contract as a relatively rational deal, one must take into account that its terms have changed along another key parameter: the estimated probability of being wounded or killed. According to Meduza’s well-argued calculations, the scale of Russian deaths rose in late 2024 and settled at a new level in 2025. The data from the British Ministry of Defence present a similar picture: in late 2024 Russian losses reached a level above one thousand people per day killed and wounded. As a result, the probability of a favorable outcome of service for a contract soldier fell sharply, and by the end of 2025 potential contract applicants had accumulated sufficient statistics about the fate of those who had signed contracts a year earlier.

Кроме того, снижение оценок вероятности благоприятного исхода произошло и в результате изменения оценки длительности службы. В 2024 году многие были введены в заблуждение годовым сроком контракта (в то время как по факту он оказывался бессрочным). В 2025 году представления о длительности предстоящей службы определялись ожиданиями скорого окончания войны в результате «мирного процесса», организованного Дональдом Трампом. Многие рассматривали подписание контракта как последний шанс заработать перед близким миром. В начале 2026 года эти ожидания ослабели, а перспективы окончания войны выглядят совершенно неопределенными.

In addition, estimates of the probability of a favorable outcome declined as a result of a changed assessment of the duration of service. In 2024, many were misled by the contract’s one-year term, while in fact it turned out to be indefinite. In 2025, ideas about the length of forthcoming service were shaped by expectations that the war would soon end as a result of the “peace process” organized by Donald Trump. Many regarded signing a contract as a last chance to earn money before peace arrived. In early 2026, these expectations weakened, while the prospects for the war’s end look entirely uncertain.

Наконец, за последний год изменилось восприятие условий службы по контракту и ее социального статуса. Снижение интереса к контракту, считает Горбацевич, связано как с высокой интенсивностью потерь на фронте, так и с широким распространением информации о сложившейся в зоне боевых действий системе коррупции и вымогательств, в том числе пыток и убийств военнослужащих собственными командирами, которая резко сокращает реально остающиеся в распоряжении контрактников средства и расценивается как «беспредел». Информация о ямах, поборах, мясных штурмах и «обнулениях» стала доступна большинству заинтересованных лиц.

Finally, over the past year perceptions of the conditions of contract service and of its social status have changed. The decline in interest in the contract, Gorbatsevich believes, is connected both with the high intensity of losses at the front and with the wide spread of information about the system of corruption and extortion that has taken shape in the combat zone, including torture and killings of servicemen by their own commanders. This sharply reduces the funds that actually remain at contract soldiers’ disposal and is regarded as lawless brutality. Information about pits, extortion, meat-grinder assaults, and “zeroing out” has become available to most interested parties.

На падение интереса к контрактной службе постоянно жалуются «военкоры». Автор Тelegram-канала «Картавых Александр» (150 тыс. подписчиков) в конце 2025 года провел среди читателей опрос об их готовности подписать контракт и причинах нежелания это сделать. Готовность выразили около 20% из 5 тыс. ответивших, подсчитал Картавых. Более четверти ответов обосновывали нежелание подписывать контракт недоверием к выплатам, государству и условиям службы. Анализируя комментарии, автор пришел к выводу, что главной причиной проблем с набором является «не жадность гражданских, а слабая репутация работодателя: ощущение, что обманут — отправят в штурм — не отпустят». Даже выражающие готовность пойти на фронт пользователи писали о проблемах с подготовкой новобранцев, снабжением и о неопределенности в отношении срока контракта.

“War correspondents” constantly complain about the decline in interest in contract service. In late 2025, the author of the Telegram channel Kartavykh Alexander (150,000 subscribers) conducted a survey among readers about their readiness to sign a contract and their reasons for not wanting to do so. About 20% of the 5,000 respondents expressed readiness, Kartavykh calculated. More than a quarter of the answers explained the unwillingness to sign by distrust of the payments, the state, and the conditions of service. Analyzing the comments, the author concluded that the main reason for recruitment problems is “not the greed of civilians, but the employer’s weak reputation: the feeling that they will deceive you - send you into an assault - and not let you go.” Even users who expressed readiness to go to the front wrote about problems with the training of recruits, supplies, and uncertainty over the contract’s duration.

Кроме тогро, участие в войне больше не конвертируется в изменение социального статуса, отмечают социологи (→ Re: Russia: Три с половиной периода жизни россиян в условиях военного времени). Период роста благосостояния в периферийных социальных группах, когда наиболее незащищенные слои российского населения в большей степени отмечали рост потребления и реальных доходов, оказался кратким и длился до середины 2024 года. С осени 2024-го россияне с низкими доходами вновь начали отмечать ухудшение своего материального положения, а корреляция числа погибших в регионе с количеством выданных ипотечных кредитов стала отрицательной. Следы перераспределения доходов в пользу более бедных и депрессивных слоев больше не просматриваются.

Moreover, participation in the war is no longer converted into a change in social status, sociologists note (-> Re: Russia: Three and a Half Periods in Russians’ Wartime Lives). The period of rising welfare in peripheral social groups, when the most vulnerable strata of the Russian population were more likely to note growth in consumption and real incomes, proved brief and lasted until mid-2024. Since the autumn of 2024, low-income Russians have again begun to report a deterioration in their material situation, and the correlation between the number of dead in a region and the number of mortgage loans issued has become negative. Traces of income redistribution in favor of poorer and more depressed strata are no longer visible.

Наконец, несмотря на форсированную героизацию участников войны в официальном дискурсе, в реальности отношение к ним в обществе оказывается скорее настороженным и неприязненным (→ Re: Russia: Герои — наемники — жертвы). В глазах окружающих они — источник опасности. Около 40% респондентов «Левада-центра» ожидают роста конфликтов в связи с возвращением участников войны и столько же считают, что война искалечила их души. «Мы с ними натерпимся еще», — цитирует директор центра Денис Волков высказывания участников фокус-групп в статье для издания Urbi et orbi. Респонденты уверены, что большинство участников войны страдает ПТСР, и ассоциируют эту травму с высокой вероятностью криминального поведения, то есть стигматизируют ее, отмечает Волков. В то же время работодатели целенаправленно уклоняются от приема «ветеранов» на работу по причине дополнительных издержек, а также правовых и политических рисков (участника войны практически невозможно уволить, а конфликт с ним может оказаться опасным для работодателя). Согласно расследованию издания «Вот так», проблема трудоустройства среди бывших участников войны носит системный и массовый характер.

Finally, despite the forced heroization of war participants in official discourse, in reality society’s attitude toward them is more wary and hostile than anything else (-> Re: Russia: Heroes - Mercenaries - Victims). In the eyes of those around them, they are a source of danger. About 40% of Levada Center respondents expect conflicts to increase in connection with the return of war participants, and the same share believe that the war has maimed their souls. “We will still suffer plenty from them,” the center’s director, Denis Volkov, quotes focus-group participants as saying in an article for Urbi et Orbi. Respondents are convinced that most participants in the war suffer from PTSD and associate this trauma with a high probability of criminal behavior; that is, they stigmatize it, Volkov notes. At the same time, employers deliberately avoid hiring “veterans” because of additional costs and legal and political risks: it is practically impossible to fire a participant in the war, and a conflict with him may prove dangerous for the employer. According to an investigation by the outlet Vot Tak, the problem of employment among former participants in the war is systemic and widespread.

Таким образом, работавшая в течение последних двух с половиной — трех лет система эффективного коммерческого контракта «на войну» дает сбой по трем линиям:

Thus, the system of an effective commercial contract “for the war,” which worked for the past two and a half to three years, is failing along three lines:

— высокий уровень потерь и бессрочный характер контракта при неопределенной перспективе окончания войны оставляют для потенциального контрактника крайне мало шансов вернуться домой относительно невредимым — уровень риска воспринимается как гораздо более высокий, нежели это было на протяжении 2024-го и большей части 2025 года;

- the high level of losses and the indefinite nature of the contract, against an uncertain prospect for the war’s end, leave a potential contract soldier with extremely little chance of returning home relatively unharmed; the level of risk is perceived as much higher than it was throughout 2024 and most of 2025;

— российские власти и военное командование не сумели обеспечить относительный порядок в войсках, а высокие выплаты контрактникам стимулировали формирование системы внутреннего насилия и коррупции, которая воспринимается как крайне несправедливая и девальвирует потенциальные выгоды контракта;

- the Russian authorities and military command have failed to ensure relative order in the troops, while high payments to contract soldiers have encouraged the formation of a system of internal violence and corruption that is seen as profoundly unjust and that devalues the contract’s potential benefits;

— «возвращение» с войны оказывается еще одной проблемой не только с точки зрения обратной социализации, но и по меньшей мере ввиду неоднозначного отношения к воевавшим со стороны в обществе.

- “returning” from the war turns out to be yet another problem, not only from the point of view of resocialization, but also at least because of society’s ambivalent attitude toward those who fought.

Обобщая, можно сказать, что на фоне ухудшения оценки рисков и перспектив дожития до конца контракта параллельно ухудшился и социальный имидж войны в глазах общества в целом и потенциальных контрактников в том числе, а сложившаяся система военной коррупции и «беспредела» в войсках в определенной мере девальвирует номинальный рост цены эффективного контракта в глазах возможных новобранцев.

To generalize, one can say that against the backdrop of a worsening assessment of risks and of the prospects of living to the end of the contract, the social image of the war has also deteriorated in the eyes of society as a whole, including potential contract soldiers, while the system of military corruption and lawless brutality that has taken shape in the troops to some extent devalues the nominal increase in the price of the effective contract in the eyes of possible recruits.