People Are the New Oil

Российское государство за последние годы существенно повысило способность отслеживать деятельность экономических агентов и взимать с них налоги, сборы и различные обязательные платежи. Однако один объект остается неподвижным: граждане — как поодиночке, так и коллективно — продолжают сопротивляться попыткам окончательно вывести из тени их доходы и сбережения, то есть сделать их полностью видимыми и облагаемыми налогами.

In recent years, the Russian state has substantially increased its ability to track the activity of economic agents and collect from them taxes, fees, and various mandatory payments. Yet one object remains immovable: citizens, both individually and collectively, continue to resist attempts to bring their incomes and savings finally out of the shadows, that is, to make them fully visible and taxable.

Более шести лет назад этот сдвиг в государственной политике описывался формулой «люди — новая нефть». Перечитывая текст, опубликованный в начале 2019 года на Riddle, можно убедиться, что с тех пор принципиальных изменений не произошло.

More than six years ago, this shift in state policy was described by the formula “people are the new oil.” Rereading the text published on Riddle in early 2019, one can see that nothing fundamental has changed since then.

Indeed, as far back as nine years ago, many experts were predicting further growth in the “illegal” economy because of excessive regulation and the persistent malfunctioning of market mechanisms in Russia. If, in the peak year of 2016, some 16.3 million people were employed in the informal sector, in 2024 the figure was roughly 15.8 million. The full-scale war has only sharpened the contradictions in the state’s foredoomed struggle against shadow employment, and along several lines at once.

Действительно, еще девять лет назад многие эксперты прогнозировали дальнейший рост «нелегальной» экономики из-за избыточного регулирования и сохраняющихся сбоев в работе рыночных механизмов в России. Если в пиковом 2016 году в неформальном секторе было занято около 16,3 млн человек, то в 2024 году этот показатель составил примерно 15,8 млн. Полномасштабная война лишь обострила противоречия в заведомо проигрышной борьбе государства с теневой занятостью — и сразу по нескольким направлениям.

First, what is commonly called the “informal economy” in practice manifests itself as the systemic opacity of incomes and sources of earnings. To get rid of this opacity, even partially, is extremely difficult. A significant share of the incomes of poor citizens, and even of members of the middle class, remains invisible to the state and untaxed. This “invisibility” functions as an economic stabilizer in a country with extremely high levels of inequality and poverty, and low wages by the standards of other developed economies. The widespread practice of dividing wages into an official, “white” portion and a shadow portion, “in an envelope,” indirectly lowers political tension. If Russians’ real incomes were taxed in full, and citizens had to cover the full cost of the public services they consume, serious social unrest would be virtually inevitable.

Во-первых, то, что принято называть «неформальной экономикой», на практике проявляется в системной непрозрачности доходов и источников заработка. Избавиться — даже частично — от этой непрозрачности крайне сложно. Значительная часть доходов бедных граждан и даже представителей среднего класса остается невидимой для государства и не облагается налогами. Эта «невидимость» выполняет роль экономического стабилизатора в стране с крайне высоким уровнем неравенства, бедности и низкими зарплатами (по меркам других развитых экономик). Широко распространенная практика дробления зарплат на официальную («белую») часть и теневую («в конверте») косвенно снижает политическую напряженность. Если бы реальные доходы россиян полностью облагались налогами и гражданам пришлось бы покрывать полную стоимость потребляемых ими государственных услуг, серьезные социальные волнения были бы практически неизбежны.

Second, after the full-scale invasion of Ukraine, the Russian authorities deliberately weakened control over the collection of excise taxes and customs duties on goods imported into the country in order to keep so-called parallel imports functioning. As a result, a significant part of retail trade effectively moved into the gray zone. The state has to put up with this and, in some cases, directly encourage such schemes. This makes it possible to avoid shortages of clothing, food, toys, and electronics under severe sanctions pressure and insufficient domestic production. Even if the war were to end tomorrow, this “gray zone” would continue to benefit consumers, above all the less well-off, as well as small and medium-sized businesses. Moreover, some segments of trade and services have genuinely flourished in these years.

Во-вторых, после полномасштабного вторжения в Украину российские власти сознательно ослабили контроль за взиманием акцизов и таможенных пошлин с ввозимых в страну товаров, чтобы обеспечить работу так называемого параллельного импорта. В результате значительная часть розничной торговли фактически перешла в серую зону. Государству приходится мириться с этим, а в ряде случаев — прямо поощрять такие схемы. Это позволяет избежать дефицита одежды, продуктов, игрушек и электроники в условиях острого санкционного давления и недостаточного внутреннего производства. Даже если война завершилась бы завтра, эта «серая зона» продолжала бы приносить выгоду потребителям — прежде всего малообеспеченным слоям — и малому и среднему бизнесу. Более того, отдельные сегменты торговли и услуг в эти годы по-настоящему расцвели.

Third, the shadow economy should not be regarded only as a niche for people with low and middle incomes: the plumber who works only for cash and pays no income tax; the teacher whose tutoring brings in an additional $200 a month; the worker who receives an official salary of $1,500 before taxes and social contributions, and with it an envelope containing ten new 5,000-ruble notes, about $640. The shadow economy is an integral part of what Alena Ledeneva once called “the Russian system of governance.” For every plumber who in reality earns 50% more than Rosstat records, there is a well-connected member of the elite receiving rent in the form of poorly justified economic income, often running into millions of dollars a year. This rent is not merely excess profit that could not have arisen in a system of honest tenders and real protection of consumer rights. Often it fails to meet even the minimum requirements set by Russia’s supervisory and antimonopoly bodies.

В-третьих, теневую экономику не стоит рассматривать только как нишу для людей с низкими и средними доходами: сантехника, который работает только за наличные и не платит подоходный налог; учительницы, которой репетиторство приносит дополнительно $ 200 в месяц; рабочего, который получает официальную зарплату в $ 1500 до вычета налогов и социальных взносов, а к ней — конверт с еще десятью новыми купюрами по 5 тысяч рублей (около $ 640). Теневая экономика — неотъемлемая часть того, что Алена Леденева в свое время назвала «российской системой управления». На каждого сантехника, который в реальности зарабатывает на 50% больше, чем учитывает Росстат, приходится представитель элиты с хорошими связями, получающий ренту в виде слабо обоснованных экономических доходов — нередко на миллионы долларов в год. Эта рента — не просто сверхприбыли, которые не могли бы возникнуть в системе честных тендеров и реальной защиты прав потребителей. Зачастую она не выдерживает даже минимальных требований, установленных надзорными и антимонопольными органами России.

For example, a significant share of funds is pushed into the shadows by the absurdly expensive and inefficient system for charging trucks to use federal roads, Platon. Weak auditing and an opaque ownership structure are not flaws but essential details of this design. The system that Alexei Navalny exposed in 2015 as a mechanism for enriching those involved in it has, over more than ten years, brought a modest $3 billion into the Federal Road Fund, less than the state spends on roads in a single year. The beneficiaries of Platon have received far larger sums. Road construction itself, where the cost of work in the Moscow region can reach $30 million per mile, roughly twice the cost of building highways in Germany, remains especially fertile ground for skimming and kickbacks. Even the Russian press regularly reports on corruption cases and scandals.

Например, в тень выводит значительную часть средств абсурдно дорогая и неэффективная система взимания платы с грузовиков за проезд по дорогам федерального значения («Платон»). Слабый аудит и непрозрачная структура собственности — это не изъяны, а важнейшие детали этой конструкции. Система, которую Алексей Навальный в 2015 году разоблачил как механизм обогащения причастных к ней субъектов, за более чем десять лет принесла в Федеральный дорожный фонд скромные $ 3 млрд — то есть меньше, чем государство тратит на дороги за один год. Куда большие суммы были получены бенефициарами «Платона». Само дорожное строительство — где стоимость работ в Московском регионе может достигать $ 30 млн долларов за милю (примерно вдвое дороже, чем строительство автомагистралей в Германии) — остается особенно благодатной почвой для «распила» и откатов. О коррупционных делах и скандалах регулярно сообщает даже российская пресса.

Let us look more closely at how the militarization of the economy has strengthened these factors.

Рассмотрим подробнее, как милитаризация экономика усилила действие этих факторов.

“People Are the New Oil”: The Growing Tax Burden and Old Constraints

«Люди — новая нефть»: рост налоговой нагрузки и старые ограничения

The fiscal-military logic of the Russian state reached a new level in 2025. Against the backdrop of shrinking oil and gas revenues and tightening sanctions, the authorities are taxing citizens and small businesses ever more aggressively. Many of these new levies are indirect in nature or, formally speaking, are not taxes at all, but fixed service fees, such as the “technical fee” being prepared for introduction in 2026.

Фискально-военная логика российского государства в 2025 году вышла на новый уровень. На фоне сокращения нефтегазовых доходов и ужесточения санкций власти все активнее облагают налогами граждан и малый бизнес. Многие из этих новых поборов носят косвенный характер или формально вообще не являются налогами, а представляют собой фиксированные сборы за услуги (например, готовящийся к введению в 2026 году «технический сбор»).

Much attention has been drawn to the sharp lowering of the VAT exemption threshold for small entrepreneurs, from 60 million to 10 million rubles. In effect, this amounts to the abolition of tax privileges for the self-employed and microbusinesses. Previously, it was precisely these privileges that encouraged many people to come out of the shadows. At the same time, some note that the additional tax burden is very likely simply to push a significant share of these entrepreneurs either to raise prices or to return to the informal sector. In other words, the very tightening of fiscal policy expands the space occupied by the same shadow economy the state officially claims to be fighting.

Много внимания привлекло резкое снижение порога освобождения от НДС для малых предпринимателей — с 60 млн до 10 млн рублей. Фактически речь идет об отмене налоговых льгот для самозанятых и микробизнеса. Ранее именно эти льготы побуждали многих выходить из тени. При этом некоторые отмечают, что дополнительная налоговая нагрузка с большой вероятностью просто подтолкнет значительную часть этих предпринимателей либо к повышению цен, либо к возвращению в неформальный сектор. Иными словами, само ужесточение фискальной политики расширяет пространство той самой теневой экономики, с которой государство официально борется.

By mid-2025, the federal budget deficit had already exceeded 2 trillion rubles, about $26 billion. Financing this deficit through the placement of government bonds has become less comfortable because of the high key rate: debt-servicing costs alone now consume 7-9% of GDP, a burden comparable to that borne by developed economies where nominal public debt may be ten times larger than Russia’s. The liquid portion of the National Wealth Fund has shrunk to around 3.4 trillion rubles, vividly showing how heavily the state is now forced to rely on collecting taxes from the population. VAT alone provides almost half of budget revenues.

К середине 2025 года дефицит федерального бюджета уже превысил 2 трлн рублей (около $ 26 млрд). Финансирование этого дефицита за счет размещения государственных облигаций стало менее комфортным из-за высокой ключевой ставки: одни только расходы на обслуживание долга теперь съедают 7−9% ВВП — сопоставимую нагрузку несут развитые экономики, где номинальный госдолг может в десять раз превышать российский. Ликвидная часть Фонда национального благосостояния (ФНБ) сократилась примерно до 3,4 трлн рублей, что наглядно показывает, насколько сильно государство теперь вынуждено опираться на сбор налогов с населения. Один только НДС обеспечивает почти половину доходов бюджета.

The Russian state acts with considerable inventiveness in responding to microeconomic trends. The explosive growth of marketplaces, above all Wildberries and Ozon, has been a boon for small business. Here, however, the tax authorities are plainly overreaching, demanding that taxes be paid on gross turnover, even though the platforms themselves take up to 40% in commissions. Or take Russia’s freelance market, enormous by global standards. Earlier, the state tried to bring this sphere out of the shadows. For registered self-employed workers in trade, tutoring, IT, and consulting, a preferential tax regime of 4-6% was introduced. The tax was paid through an app. These rates were substantially lower than those for ordinary individual entrepreneurs. At the same time, a relatively high income ceiling was set, about $31,000 a year. Current discussions in the government suggest that even this threshold may soon be brought into line with the ordinary level of taxation.

Российское государство действует достаточно изобретательно, реагируя на микроэкономические тренды. Взрывной рост маркетплейсов — прежде всего Wildberries и Ozon — стал благом для малого бизнеса. Однако налоговые органы здесь явно перегибают палку, требуя уплаты налогов с валового оборота, несмотря на то что сами платформы забирают до 40% в виде комиссий. Или возьмем огромный по мировым меркам российский рынок фриланса. Ранее государство пыталось вывести эту сферу из тени. Для зарегистрированных самозанятых в торговле, репетиторстве, IT и консалтинге был введен льготный налоговый режим в 4−6%. Налог уплачивался через приложение. Эти ставки были существенно ниже, чем для обычных индивидуальных предпринимателей. Одновременно был установлен относительно высокий потолок дохода — около $ 31000 в год. Текущие обсуждения в правительстве указывают на то, что даже этот порог в ближайшее время может быть приведен в соответствие с обычным уровнем налогообложения.

The Irresistible Force: How the Domestic Shadow Economy Merges with the External One

Неудержимая сила: как внутренняя теневая экономика срастается с внешней

If the fiscal state is the “irresistible force,” then places such as Moscow’s Sadovod market, recently described in detail by the economist Rafael Abdulov, are classic “immovable objects.” Despite the introduction of digital systems such as Chestny Znak, designed to track every product’s path from factory to checkout, Sadovod’s 9,000 trading pavilions and the roughly 100,000 visitors who come to the market each day still mostly use cash. Electronic payments, cash-register receipts, any document flow that leaves a trace, are essentially absent here.

Если фискальное государство — это «неудержимая сила», то такие места, как московский рынок «Садовод» (недавно подробно описанный экономистом Рафаэлем Абдуловым), — классические «неподвижные объекты». Несмотря на внедрение цифровых систем вроде «Честного знака», призванных отслеживать путь каждого товара от фабрики до кассы, 9 тысяч торговых павильонов «Садовода» и около 100 тысяч посетителей, которые приходят на рынок каждый день, по-прежнему в основном используют наличные. Электронных платежей, кассовых чеков, какого-либо оставляющего следы документооборота здесь, по сути, нет.

The resilience of this market reveals the state’s ambivalent attitude toward the informal economy. Inspections are rare, rent is collected in cash, and “regulation” is effectively reduced to bribes that landlords pay to loyal officials. The Bank of Russia itself has pointed out that Sadovod and similar complexes, such as Food City and the Moskva shopping center in Lyublino, are major hubs of illegal cash circulation. And yet they continue to exist because they provide income to hundreds of thousands of people and affordable goods to millions.

Устойчивость этого рынка показывает двойственность отношения государства к неформальной экономике. Проверки здесь редки, аренда собирается наличными, а «регулирование» фактически сводится к взяткам, которые арендодатели платят лояльным чиновникам. Сам Банк России указывал, что рынок «Садовод» и похожие комплексы — такие как «Фуд Сити» и ТЦ «Москва» в Люблино — являются крупными центрами нелегального оборота наличных. И тем не менее они продолжают существовать, поскольку обеспечивают доход сотням тысяч людей, а доступные товары — миллионам.

Sadovod’s operation also shows how the domestic shadow economy merges with the external one. Parallel imports and counterfeits from China, Turkey, and Central Asian countries are supplied through the “cargo” scheme: formal customs procedures are replaced by bribes, the value of shipments is understated, and their classification is distorted. As Abdulov notes, “everything rests on a gentleman’s word.” The introduction of the Chestny Znak system did not reduce the volume of counterfeit goods. On the contrary, the number of recorded violations rose by 20%, since the system itself created new opportunities for rent extraction: intermediaries, for a fee, “mark” goods without any real certification.

Работа «Садовода» также демонстрирует, как внутренняя теневая экономика срастается с внешней. Параллельный импорт и контрафакт из Китая, Турции и стран Центральной Азии поставляются по схеме «карго»: формальные таможенные процедуры подменяются взятками, стоимость грузов занижается, а их классификация искажается. Как отмечает Абдулов, «все держится на честном слове». Внедрение системы «Честный знак» не сократило объем контрафакта. Напротив, число зафиксированных нарушений выросло на 20%, поскольку сама система породила новые возможности для извлечения ренты: посредники за плату «маркируют» товары без реальной сертификации.

This broad range of informal practices has an effect on the economy that is at once stabilizing and destabilizing. The system is trapped in a self-sustaining paradox: every new attempt to formalize economic life through the expansion of VAT, digital control, and tougher oversight merely generates more sophisticated methods of evasion, while swelling the bureaucratic apparatus and multiplying new forms of reporting. Traders give up the status of registered individual entrepreneurs in favor of informal schemes. Small businesses depend on parallel imports and cargo-scheme deliveries. Consumers go to markets such as Sadovod for low prices.

Этот широкий спектр неформальных практик оказывает на экономику одновременно стабилизирующее и дестабилизирующее воздействие. Система застряла в самоподдерживающемся парадоксе: каждая новая попытка формализовать экономическую жизнь за счет расширения НДС, цифрового контроля и ужесточения надзора лишь порождает более изощренные способы уклонения, одновременно раздувая бюрократический аппарат и плодя новые формы отчетности. Торговцы отказываются от статуса зарегистрированных индивидуальных предпринимателей в пользу использования неформальных схем. Малый бизнес зависит от параллельного импорта и поставок по схеме «карго». Потребители идут на рынки вроде «Садовод» ради низких цен.

Mainstream Russian media and researchers are reluctant to acknowledge that in recent years the informal sector has played a positive role. It has softened the blows dealt to the economy by sanctions and the need to shift onto a war footing. At the same time, they lament lost tax revenues. In addition, as the Central Bank notes, the war interrupted a years-long decline in the volume of “suspicious operations characteristic of capital outflow.” But as a rule, the analysis goes no further. Most commentators prefer not to mention the enormous gap between official Russian estimates of the scale of the shadow economy, about 12% of GDP according to Rosstat, and international estimates, up to 40% according to the World Bank. The more serious problem, as rare researchers, in particular the economist Rafael Abdulov, argue, lies not in insufficient control but in fundamentally distorted incentives. Under conditions of low wages and high costs, coming out of the shadows is simply irrational. So long as taxation, access to credit, and regulation serve rent extraction rather than productive activity, the “immovable object” of mass resistance to transparency will remain both a pillar of social stability in Russia and a source of its chronic economic problems.

Мейнстримные российские СМИ и исследователи неохотно признают, что в последние годы неформальный сектор играл положительную роль. Он смягчил удары, которые по экономике нанесли санкции и необходимость перехода на военные рельсы. При этом они сетуют на выпадающие налоговые доходы. Кроме того, как отмечает ЦБ, война прервала многолетнее снижение объема «сомнительных операций, характерных для оттока капитала». Однако дальше этого анализ, как правило, не идет. Большинство комментаторов предпочитает не упоминать огромный разрыв между официальными российскими оценками масштабов теневой экономики (по данным Росстата, около 12% ВВП) и международными оценками (по данным Всемирного банка, до 40%). Более серьезная проблема, как утверждают редкие исследователи — в частности экономист Рафаэль Абдулов, — заключается не в недостатке контроля, а в фундаментально искаженных мотивах. В условиях низких зарплат и высоких издержек выход из тени попросту иррационален. Пока налогообложение, доступ к кредиту и регулирование служат извлечению ренты, а не продуктивной деятельности, «неподвижный объект» массового сопротивления прозрачности будет оставаться одновременно опорой социальной стабильности в России и источником ее хронических экономических проблем.

Of course, any state, regardless of its actual capacities, can always try to improve tax collection. All the more so because the growing budget deficit and the inevitable decline in oil and gas revenues make such attempts almost unavoidable. Yet in most countries of the global North there is no comparable scale of public irritation and entrenched avoidance of formalization. Other countries may have isolated pockets of the shadow economy, for example barbershops in the Nordic countries. But Russia is arranged differently: such pockets exist in almost every sector of the economy, and informal ways of earning money exist in most professions, from nannies and drivers to university lecturers and doctors. This simultaneously provides additional income to the poor and allows elites to extract rent. It is therefore far from clear how, even in a prolonged crisis, the Russian state could genuinely move the situation off dead center without exerting pressure on society on a scale that is difficult to imagine today. It would mean measures capable of destroying the tacit social contract: “do not touch ordinary people in exchange for political loyalty.” In extreme crises, states sometimes resort to far harsher measures. In the Russian case, however, this risks accelerating the already visible erosion of the regime’s legitimacy.

Разумеется, любое государство — независимо от реальных возможностей — всегда может попытаться улучшить собираемость налогов. Тем более что растущий дефицит бюджета и неизбежное сокращение нефтегазовых доходов делают такие попытки почти неизбежными. Однако в большинстве стран глобального Севера нет сопоставимого масштаба общественного раздражения и укоренившегося уклонения от формализации. В других странах могут существовать отдельные очаги теневой экономики — например, мужские парикмахерские в странах Северной Европы. Но Россия устроена иначе: такие очаги есть почти во всех секторах экономики, а неформальные способы заработка существуют в большинстве профессий, от нянь и водителей до университетских преподавателей и врачей. Это одновременно обеспечивает дополнительные доходы бедным и позволяет извлекать ренту элитам. Поэтому не вполне ясно, как даже в условиях затяжного кризиса российское государство могло бы реально сдвинуть ситуацию с мертвой точки, не оказывая на общество давления, масштаб которого сегодня трудно представить. Речь шла бы о мерах, способных разрушить негласный общественный договор: «не трогать обычных людей в обмен на политическую лояльность». В экстремальных кризисах государства иногда идут на гораздо более жесткие меры. Однако в российском случае это чревато ускорением и без того заметной эрозии легитимности режима.