The Degradation of Authoritarian Equilibrium

Подпишитесь на Re: Russia в Telegram, чтобы не пропускать новые материалы!

Subscribe to Re: Russia on Telegram so you do not miss new articles!

Подпишитесь на Re: Russia в Telegram!

Subscribe to Re: Russia on Telegram!

The rapidly expanding gasoline crisis is just as rapidly changing Russia’s information agenda and social atmosphere. The public’s nervousness and frustrations are clearly palpable in social networks and journalistic reports. But how does the situation look in opinion polls?

Стремительно разрастающийся бензиновый кризис столь же быстро меняет информационную повестку и социальную атмосферу в России. Нервозность и фрустрации населения хорошо ощутимы в социальных сетях и журналистских репортажах. Но как ситуация выглядит в опросах общественного мнения?

The first blow to the information agenda of the ordinary Russian was dealt by Ukrainian drone attacks on Russian oil refineries and on Moscow in mid-June. During the final ten days of the month, this crisis backdrop was compounded by the theme of the growing gasoline crisis, forming a dense atmosphere of anxiety. The crisis, however, was intensifying so quickly that even weekly polls seem unable to capture its dynamics.

Первый удар по информационной повестке российского обывателя был нанесен атаками украинских беспилотников по российским НПЗ и по Москве в середине июня. На протяжении последней декады месяца этот кризисный фон дополнила тема нараставшего бензинового кризиса, сформировав плотный фон тревоги. Кризис, впрочем, нарастал так быстро, что даже еженедельные опросы, кажется, не в состоянии отразить эту динамику.

Throughout June, the “super-support bubble” continued to collapse: the overhang of heightened loyalty that had formed in polling data after the start of the war. In June, the erosion of loyalty spread to Putin’s approval and trust ratings, something we had not yet observed in pronounced form in the results for May. Overall, indicators of loyalty to the authoritarian regime in June 2026 have practically returned to the levels seen at the moment the war began: almost the entire loyalty “overhang” has been spent. Another significant piece of news in June was the sharp fall in the Levada Center’s consumer sentiment index.

На протяжении июня продолжалось схлопывание «бабла сверхподдержки» — навеса повышенной лояльности, сформировавшегося в опросных данных после начала войны. В июне эрозия лояльности распространилась на рейтинги одобрения и доверия Путину, чего мы еще не наблюдали в выраженном виде по итогам мая. В целом индикаторы лояльности авторитарному режиму в июне 2026 года практически вернулись к тем уровням, которые наблюдались на момент начала войны: почти весь «навес» лояльности оказался растрачен. Существенной новостью июня стало также резкое снижение индекса потребительских настроений «Левада-центра».

At the same time, the authorities’ attempts to restrict information about Ukrainian strikes and the scale of the gasoline crisis have had very limited success. Although Telegram’s share among the Russian population’s sources of information has fallen noticeably, social networks remain the main and effective channel of information about what is happening, bypassing censorship barriers and omissions. Meanwhile, television continues to lose not only its audience but, at an even faster rate, its trust. What is especially interesting is that over the past six months, when the Russian authorities and President Putin personally have been vigorously advertising the Russian army’s nonexistent successes, the erosion of trust in television appears to have partly affected even the audience most loyal to the Kremlin: pensioners.

При этом попытки властей ограничить информацию об украинских ударах и масштабе бензинового кризиса имеют весьма ограниченный успех. Хотя доля Telegram в источниках информации российского населения заметно сократилась, соцсети остаются главным и эффективным каналом информации о происходящем, обходящим цензурные заграждения и умолчания. В то же время телевизор продолжает терять не только аудиторию, но еще более быстрыми темпами — ее доверие. Что особенно интересно, в последние полгода — когда российские власти и лично президент Путин усиленно рекламировали несуществующие успехи российской армии — эрозия доверия телевизору частично захватила, судя по всему, даже наиболее лояльную Кремлю аудиторию — пенсионеров.

Today’s situation can be described as the degradation of the authoritarian equilibrium that finally took shape around the second year of the war. And it seems that never before has the arsenal of information-manipulation tools, traditionally a strong suit of Putin’s autocracy, been so weakened at such an ill-timed moment.

Сегодняшнюю ситуацию можно описать как деградацию авторитарного равновесия, окончательно сложившегося примерно на второй год войны. При этом, кажется, никогда раньше арсенал средств информационного манипулирования — традиционно сильная сторона путинской автократии — не был так ослаблен в столь неподходящий момент.

The rapidly expanding gasoline crisis is just as rapidly changing Russia’s information agenda and social atmosphere. The calamity is unfolding at the height of the vacation season, which this year had already been darkened by Crimea and much of the Caucasus coast of the Black Sea dropping out of the holiday repertoire. Now domestic automobile tourism is also under attack. The public’s nervousness and frustrations are clearly palpable in social networks and reports from Russia. But how do they look in opinion polls, with all the limitations of polling methods under a repressive autocracy? The situation in recent weeks, however, has been developing so swiftly that even rapid telephone polls are lagging behind it.

Стремительно разрастающийся бензиновый кризис столь же быстро меняет информационную повестку и социальную атмосферу в России. Бедствие разворачивается в разгар сезона отпусков, который в этом году и без того омрачен выпадением Крыма и большей части Кавказского побережья Черного моря из курортного репертуара. Теперь под удар поставлен также внутренний автомобильный туризм. Нервозность и фрустрации населения хорошо ощутимы в социальных сетях и репортажах из России. Но как они выглядят в опросах общественного мнения (при всех ограничениях опросных методик в условиях репрессивной автократии)? Впрочем, ситуация в последние недели развивается столь стремительно, что даже оперативные телефонные опросы отстают от нее.

FOM’s weekly measurements and the Levada Center’s monthly monitoring, for which data were collected in the final week of June, partly make it possible to see how the crisis information agenda has grown in public opinion over the past three weeks. Both sociological centers ask respondents about the events of the week, in FOM’s Dominants survey, and of the month, at the Levada Center, that they remember. The first blow to the information agenda of the ordinary Russian was dealt by Ukrainian drone attacks on Russian oil refineries and on Moscow in mid-June. Already in the early twenties of the month, this topic dominated the picture of remembered events; see Table 1. It was mentioned by every fourth respondent, while only about half of those surveyed gave substantive answers to the relevant question, meaning that among them every second person named the strikes on refineries and on Moscow.

Еженедельные замеры ФОМ и месячный мониторинг «Левада-центра» (данные собирались в последнюю неделю июня) отчасти позволяют увидеть, как разрасталась кризисная информационная повестка в общественном мнении за последние три недели. Оба социологических центра спрашивают респондентов о запомнившихся событиях недели (в варианте исследования «Доминанты» ФОМ) и месяца (у «Левада-центра»). Первый удар по информационной повестке российского обывателя был нанесен атаками украинских беспилотников по российским НПЗ и по Москве в середине июня. Уже в начале 20-х чисел эта тема доминировала в картине запомнившихся событий (см. таблицу 1). Их упоминал каждый четвертый респондент — при том что лишь около половины опрошенных дали на соответствующий вопрос содержательные ответы, то есть удары по НПЗ и по Москве называл из них каждый второй.

During the final ten days of June, this crisis backdrop was supplemented by the theme of the expanding gasoline crisis. In FOM’s telephone poll of June 26-28, 15% of respondents mentioned it, a quarter of all those who named any events at all; according to the results of the Levada Center’s apartment-based survey conducted in the last week of the month, the figure was already 22%, or every third person among those who named at least one memorable event. In FOM’s latest “weekly” survey, July 3-5, every third person who named any events also mentions the gasoline crisis, despite the fact that information about it is restricted as much as possible in censored Russian media. We also see, however, that the theme of the Russian army’s military successes in Ukraine, which the Kremlin pushed intensively throughout June, is present in the agenda as a certain counterweight to the gasoline shortage and the successes of Ukrainian UAVs: “we gave the khokhols a beating,” “we’re taking Konstantinovka,” “our boys are winning in the special military operation.” In the latest poll, it was activated by a television report from June 3 about Putin’s meeting with generals in a headquarters bunker.

На протяжении последней декады июня этот кризисный фон дополнила тема разраставшегося бензинового кризиса. В телефонном опросе ФОМ 26–28 июня о нем упоминали 15% респондентов (четверть от всех, назвавших хоть какие-то события), а по результатам поквартирного опроса «Левада-центра», проводившегося в последнюю неделю месяца, — уже 22% (каждый третий из назвавших хоть одно запомнившееся событие). В последнем фомовском «еженедельнике» (3–5 июля) также каждый третий из назвавших какие-то события упоминает бензиновый кризис — несмотря на то что информация о нем максимально ограничена в подцензурных российских медиа. Впрочем, мы видим также, что тема военных успехов российской армии в Украине («врезали хохлам», «Константиновку берем», «наши побеждают на СВО»), которую Кремль форсированно продвигал на протяжении июня, также присутствует в повестке как определенный противовес бензиновому дефициту и успехам украинских БПЛА. В последнем опросе ее актуализировал телевизионный репортаж от 3 июня о встрече Путина с генералами в штабном бункере.

Yet the overall emotional backdrop remains distinctly negative: in FOM’s weekly measurements, 54% of respondents note an anxious mood as dominant among the people around them, while 38% register calm. In 2025 the situation was the reverse: 40% saw an atmosphere of anxiety around them, while 54% saw complete calm. A polling sample skewed toward greater loyalty most likely presents a somewhat muted picture of real moods.

Однако общий эмоциональный фон остается определенно негативным: в еженедельных замерах ФОМ 54% респондентов отмечают тревожное настроение, которое доминирует среди окружающих их людей, а 38% фиксируют спокойное. В 2025 году ситуация была обратная: 40% видели вокруг себя атмосферу тревоги, а 54% — полное спокойствие. Смещенная по вектору большей лояльности выборка опросов, скорее всего, представляет несколько микшированную картину реальных настроений.

Throughout June, the “super-support bubble” continued to collapse, as we wrote in our previous review of sociological data (-> Re: Russia: How Much Has the Super-Support Bubble Deflated?). Let us recall that after the start of the war, as after the annexation of Crimea in 2014, polling results showed a sharp increase in the share of super-loyal respondents who declared their support not only for Putin but for practically all institutions of power and the agendas they promoted, while also expressing complete satisfaction with the way events in the country were developing. And if, in non-authoritarian countries, the phenomenon of such a shift in assessments under conditions of external conflict, or war, is usually explained by the effect of “rallying around the flag,” then in an authoritarian and repressive context it reflects both a certain “unity,” the mobilization of sincere supporters of the authorities, and the effect of a “spiral of silence”: the forced public non-expression of their views by those who disagree with officialdom, including refusal to participate in surveys, which for most respondents look like a form of non-private communication.

На протяжении июня продолжалось схлопывание «бабла сверхподдержки», о котором мы писали в предыдущем обзоре социологических данных (→ Re: Russia: Насколько сдулся бабл сверхподдержки?). Напомним, что после начала войны, так же как после аннексии Крыма в 2014 году, в результатах опросов резко увеличивается доля сверхлояльных респондентов, которые заявляют о своей поддержке не только Путина, но практически всех институтов власти и продвигаемых ими повесток, а также выражают полную удовлетворенность тем, как развиваются события в стране. И если в неавторитарных странах феномен подобного сдвига в оценках в условиях внешнего конфликта (войны) объясняется обычно эффектом «единения (ралли) вокруг флага», то в авторитарном и репрессивном контексте он отражает как определенное «единение» — мобилизацию искренних сторонников власти, так и эффект «спирали молчания» — вынужденного публичного невысказывания своего мнения несогласными с официозом (в том числе — отказа от участия в опросах, которые для большинства респондентов выглядят как одна из форм неприватной коммуникации).

Accordingly, the collapse of the “bubble” now taking place points to a process of eroding loyalty in that more conformist part of Russian society which is more strongly represented among survey participants. A month ago we noted clear signs of this process, but added the caveat that in the data from FOM and the Levada Center such erosion had so far only slightly affected the figure of Putin himself: the contraction of his personal “super-support bubble” lagged behind the reassessment of other institutions of power and of the general situation in the country. Today it can be said that the erosion process has fully spread to the president as well: according to the Levada Center, the pace at which assessments of the state of affairs in the country, of almost all institutions of power, and of Putin declined became synchronized in June and continued downward; see Graph 1. According to FOM’s data, both assessments of the president’s work and the level of trust in him have also fallen, compared with the indicators of late 2025 and early 2026, by roughly 10 percentage points. Overall, one can say that indicators of loyalty to the authoritarian regime in June 2026 returned to the levels observed at the moment the war began; that is, by now practically the entire “overhang” of heightened wartime loyalty has been spent.

Соответственно, происходящее теперь схлопывание «бабла» указывает на процесс эрозии лояльности в той более конформистской части российского общества, которая в большей степени представлена среди участников опросов. Месяц назад мы отмечали явные признаки этого процесса, но оговаривались, что в данных ФОМа и «Левада-центра» такая эрозия пока незначительно затрагивает фигуру самого Путина: сжатие его персонального «бабла сверхподдержки» отстает от переоценки других властных институтов и общей ситуации в стране. Сегодня можно говорить о том, что процесс эрозии вполне распространился и на президента: темпы снижения оценок положения дел в стране, почти всех институтов власти и Путина в июне синхронизировались и продолжили снижение, по данным «Левада-центра» (график 1). Согласно данным ФОМ, и оценки работы президента, и уровень доверия ему также снизились по сравнению с показателями конца 2025 — начала 2026 года примерно на 10 процентных пунктов. В целом можно сказать, что индикаторы лояльности авторитарному режиму в июне 2026 года вернулись к тем уровням, которые наблюдались на момент начала войны, то есть к настоящему моменту практически весь «навес» повышенной лояльности военного времени оказался растрачен.

This picture is complemented by a sharp decline in the Levada Center’s consumer sentiment index. As recently as the first half of 2025 it stood at 115 points; by February 2026 it had glided down to 104, and now it has fallen to 94, the prewar level, with eight points of the decline coming in the latest measurement alone. It should be noted that the analogous inFOM index, FOM’s survey commissioned by the Central Bank, although it experienced a sharp decline at the beginning of 2026, still remains above prewar levels. But the June inFOM measurement was taken in the first ten days of the month, while the Levada Center’s measurement was taken in the final ten days. As experience in observing indices shows, current social moods, including those inspired by a negative information agenda, can significantly influence even retrospective assessments of one’s personal financial situation, not to mention prospective ones. In this case, moreover, the shortage and sharp rise in gasoline prices at the end of the month are undoubtedly a factor of economic discomfort for respondents.

Эту картину дополняет резкое снижение индекса потребительских настроений «Левада-центра». Еще в первой половине 2025 года он находился на уровне 115 пунктов, к февралю 2026-го спланировал до 104, а теперь снизился до 94, к предвоенному уровню (причем восемь пунктов снижения пришлись именно на последний замер). Следует отметить, что аналогичный индекс «инФОМ» (опрос ФОМ по заказу ЦБ), хотя и пережил сильное снижение в начале 2026 года, все еще находится выше предвоенных уровней. Однако июньский замер «инФОМ» был сделан в первой декаде месяца, в то время как замер «Левада-центра» — в последней. Как показывает опыт наблюдения за индексами, текущие социальные настроения, в том числе инспирированные негативной информационной повесткой, могут существенно влиять даже на ретроспективные оценки личного материального положения, не говоря уже о проспективных. В данном случае к тому же дефицит и резкое подорожание бензина в конце месяца, безусловно, являются для респондентов фактором экономического дискомфорта.

Summing up the picture of the dynamics of social moods in recent months, one can say that the first wave of anxiety and deterioration in social sentiment came in the second half of April and early May and was connected with Ukrainian drone attacks and the Russian authorities’ hysteria over the forthcoming parades and their widespread cancellation. By late May and early June, moods had calmed somewhat, but in the second half of the month they again began to worsen rapidly in connection with a flood of news about new Ukrainian strikes, the blockade of Crimea, and the growing fuel crisis.

Суммируя картину динамики социальных настроений последних месяцев, можно сказать, что первая волна тревоги и деградации социальных настроений пришлась на вторую половину апреля и начало мая и была связана с атаками украинских дронов и истерикой российских властей по поводу предстоящих парадов и их повсеместной отмены. К концу мая — началу июня настроения несколько успокоились, но во второй половине месяца вновь начали быстро ухудшаться в связи с валом новостей о новых украинских ударах, блокаде Крыма и нарастающем топливном кризисе.

The second, June thickening of anxiety and social frustration looks broader in its political consequences: its shadow is cast across a wider thematic range of assessments: the president, the economic situation, the country’s prospects. At the same time, the authorities’ attempts to restrict information about the strikes and the scale of the crisis on social networks evidently have had limited success. The Levada Center’s June poll shows that the ban on uncensored services such as YouTube and Telegram has led to a noticeable decrease in how often respondents mention them among their sources of information. It is possible, however, that this is partly affected by the fact that respondents increasingly perceive these services as persecuted and “banned” and are less willing to report that they still use them. One way or another, these changes may be limiting the scale of social panic, but they are not stopping its spread.

Второе, июньское сгущение тревоги и социальных фрустраций выглядит более широким по своим политическим последствиям: его тень отбрасывается на более широкий тематический диапазон оценок (президент, экономическая ситуация, перспективы страны). При этом попытки властей ограничить информацию об ударах и масштабе кризиса в соцсетях, видимо, имеют ограниченный успех. Июньский опрос «Левада-центра» показывает, что запрет неподцензурных сервисов (YouTube, Telegram) привел к заметному снижению их упоминаемости респондентами среди своих источников информации. Впрочем, возможно, частично здесь сказывается и тот факт, что респонденты в большей степени воспринимают эти сервисы как преследуемые и «запрещенные» и менее охотно сообщают, что по-прежнему пользуются ими. Так или иначе, эти изменения, возможно, ограничивают масштабы социальной паники, но не останавливают ее распространения.

It is important to note that television’s share in Russians’ information picture continues to shrink. The war dealt the “Kremlin box” a powerful blow, depriving it of its dominant position in shaping the information agenda and effectively turning it into a niche channel aimed at the elderly and barely reaching the 18-to-35 age groups (-> Re: Russia: The War Killed Television). There will be no return to television even if Russians are completely deprived of access to Telegram, and the clearest evidence of this is the fact that trust in television as a source of news is now falling even faster than its audience is shrinking.

Важно отметить, что доля телевизора в информационной картине россиян продолжает сокращаться. Война нанесла по «кремлевскому ящику» мощный удар, лишив его доминирующего положения в формировании информационной повестки и превратив его фактически в нишевый канал, ориентированный на пожилых и практически не достигающий возрастных групп от 18 до 35 лет (→ Re: Russia: Война убила телевизор). Возвращение к телевизору не произойдет, даже если полностью лишить россиян доступа к Telegram, и ярче всего об этом свидетельствует тот факт, что падение доверия к телевизору как источнику новостей происходит сегодня даже быстрее, чем собственно сокращение его аудитории.

As Graph 5 shows, after a period of relative stability, trust in television began to decline noticeably from the end of last year, when the Russian offensive in Donbas failed to achieve significant success, while the Russian authorities, and above all Putin personally, continued to insist on the opposite and to advertise the successes of Russian troops. What is especially interesting is that the decline in trust spans all ages; moreover, it is especially noticeable precisely in the youngest and oldest groups: 8 and 9 percentage points, respectively. The erosion of loyalty is now partly spreading to pensioners as well, the group in Russian society most loyal to Putin.

Как видно на графике 5, после периода относительной стабильности доверие к телевизору начало заметно снижаться с конца прошлого года, когда российское наступление на Донбассе не достигло значимого успеха, однако российские власти, и прежде всего лично Путин, продолжали настаивать на обратном и рекламировать успехи российских войск. Что особенно интересно, снижение доверия охватывает все возраста, и более того, именно в самых младших и самых старших группах оно оказывается особенно заметным — 8 и 9 п. п. соответственно. Эрозия лояльности сегодня частично распространяется и на пенсионеров — самую лояльную Путину группу российского общества.

Overall, against the background of dramatic developments connected with the gasoline crisis and the Crimean lockdown, the Russian authorities, having blocked Telegram and limited their own activity there while Max remains dysfunctional, have effectively been left without reliable channels of communication through which they could promote their own interpretations of what is happening. Those interpretations, however, are so far also absent: President Putin insists that nothing terrible is happening at all and that temporary difficulties will soon be overcome. Today’s situation can be described as the degradation of the authoritarian equilibrium that finally took shape around the second year of the war. And it seems that never before has the arsenal of information-manipulation tools, traditionally a strong suit of Putin’s autocracy, been so weakened at such an ill-timed moment.

В целом же, на фоне драматического развития событий в связи с бензиновым кризисом и крымским локдауном, российские власти, заблокировав Telegram и ограничив свою активность в нем при по-прежнему дисфункциональном «Максе», остались фактически без надежных каналов коммуникации, по которым они могли бы продвинуть собственные интерпретации происходящего. Впрочем, сами интерпретации пока также отсутствуют: президент Путин настаивает, что ничего страшного просто не происходит, а временные трудности будут скоро преодолены. Сегодняшнюю ситуацию можно описать как деградацию авторитарного равновесия, окончательно сложившегося примерно на второй год войны. При этом, кажется, никогда раньше арсенал средств информационного манипулирования — традиционно сильная сторона путинской автократии — не был так ослаблен в столь неподходящий момент.

A Semi-Existential Threat: Will European Public Opinion Withstand the Challenge of Direct Russian Aggression?

Полуэкзистенциальная угроза: выдержит ли европейское общественное мнение вызов прямой российской агрессии?

Europeans differ in their views on the sources of funding for defense spending, the prospects for creating European armed forces, and the architecture of nuclear deterrence. Although in political narratives the “Russian threat” is already understood as an existential problem, at the level of emotion and mass perception it has not yet become one, or has so far become one only halfway.

Европейцы расходятся во мнениях относительно источников финансирования оборонных расходов, перспектив создания европейских вооруженных сил, а также архитектуры ядерного сдерживания. Хотя в политических нарративах «российская угроза» уже осмысляется как экзистенциальная проблема, на уровне эмоций и массового восприятия она еще такой не стала или стала пока наполовину.

Russian Society and the War: The Strategy of Collective Avoidance and the Illusion of Normality

Российское общество и война: стратегия коллективного избегания и иллюзия нормальности

Wartime Russia is characterized by a collectively maintained equilibrium within which citizens simultaneously adapt to the war, distance themselves from its consequences, and reproduce the conditions that allow it to continue. At the basis of this equilibrium lies the striving for social “synchronization,” that is, the need to find consensus with an imagined majority; behind this lies not superficial conformism, but an orientation toward preserving social order and preventing social splits.

Россия военного времени характеризуется коллективно поддерживаемым равновесием, в рамках которого граждане одновременно приспосабливаются к войне, дистанцируются от ее последствий и воспроизводят условия, позволяющие ей продолжаться. В основе равновесия — стремление к социальной «синхронизации», то есть потребность находить консенсус с воображаемым большинством, за которой стоит не поверхностный конформизм, а установка на сохранение социального порядка и предотвращение общественных расколов.

How Much Has the Super-Support Bubble Deflated? The Period of Optimism and Loyalty in Public Moods Is Passing into the Past

Насколько сдулся бабл сверхподдержки? Период оптимизма и лояльности в общественных настроениях уходит в прошлое

As after the annexation of Crimea, the period of extremely high Putin ratings and political loyalty that began after the full-scale invasion of Ukraine lasted four years and has now entered a phase of decline. This dynamic is fraught with greater political turbulence against the background of the war’s deadlock and the structural imbalance of the economy.

Как и после аннексии Крыма, период сверхвысоких рейтингов Путина и политической лояльности, начавшийся после полномасштабного вторжения в Украину, длился четыре года и теперь вступил в фазу спада. Такая динамика чревата более высокой политической турбулентностью на фоне тупика войны и структурной разбалансированности экономики.