The Crime That Gave Rise to One of Psychology’s Most Dangerous Myths

Многие слышали про термин «стокгольмский синдром» — именно с помощью него часто объясняют, почему заложники могут начать испытывать симпатию к тем, кто их захватил, а жертвы абьюза — к своим мучителям. Однако мало кто знает, что этот термин придумал психиатр, ни разу не пообщавшийся с женщиной, которой он поставил такой «диагноз». Эта история началась с ограбления банка — а закончилась романом одной из заложниц с преступником. И все было не так просто, как кажется на первый взгляд. «Холод» рассказывает историю преступления, породившую один из самых опасных психологических мифов.

Many people have heard the term “Stockholm syndrome”: it is often invoked to explain why hostages may begin to feel sympathy for those who have taken them captive, or why victims of abuse may feel attached to their tormentors. Yet few know that the term was coined by a psychiatrist who had never once spoken with the woman to whom he assigned this “diagnosis.” The story began with a bank robbery and ended with one of the hostages having an affair with a criminal. And nothing about it was as simple as it might seem at first glance. Kholod tells the story of the crime that gave rise to one of psychology’s most dangerous myths.

Утром 23 августа 1973 года жительница Стокгольма, 23-летняя Кристин Энмарк пришла на работу в крупный государственный банк в центре города.

On the morning of August 23, 1973, 23-year-old Stockholm resident Kristin Enmark arrived for work at a large state bank in the city center.

Everything was as usual. Around ten in the morning, Kristin stopped to chat with a colleague she liked. Then suddenly someone burst through the bank’s main entrance, and a deafening crash rang out: a burst of automatic gunfire.

Все было как обычно. Около 10 утра Кристин остановилась поболтать с коллегой, который ей нравился. И вдруг через главный вход в банк вбежал какой-то человек, и тут же раздался оглушительный грохот — это была автоматная очередь.

The robber shouted, “The party starts now!” Some people managed to run out into the street; others began dropping to the floor. Kristin tried to hide under a desk. She simply could not believe what was happening. Later she would say, “I thought things like that only happened in America.”

Грабитель закричал: «Вечеринка начинается!» Некоторые люди успели выбежать на улицу, другие стали ложиться на пол. Кристин постаралась спрятаться под столом — она просто не могла поверить в происходящее. Позже она говорила: «Мне казалось, подобное происходит только в Америке».

The robber had a peculiar appearance: he was wearing a woman’s wig, toy glasses, and a dyed mustache. His behavior was unusual too; Kristin described him as nervous and “jittery.” It was later suggested that he had been under the influence of drugs.

Грабитель выглядел своеобразно: он был в женском парике, игрушечных очках и с крашеными усами. Вел он себя тоже необычно — Кристин описывала его как нервного и «дерганого». Позже предполагали, что он был под воздействием наркотиков.

Soon a police inspector appeared inside the building. The robber noticed him and fired again. The attacker hit the officer in the hand. It became clear that any careless move could lead to wounds and deaths.

Вскоре в помещении появился полицейский инспектор. Грабитель заметил его и снова выстрелил. Злоумышленник попал полицейскому в руку. Стало ясно: любое неосторожное действие может привести к ранениям и жертвам.

At last the robber stated his demands. First, he wanted three million Swedish kronor, the equivalent of about 200 million rubles today.

Наконец грабитель озвучил свои требования. Во-первых, он хотел три миллиона шведских крон — это как около 200 миллионов рублей сегодня.

Second, he demanded that an acquaintance of his, the prisoner Clark Olofsson, be brought to him from prison. Olofsson was a well-known criminal, frequently written about in Swedish newspapers. He was often called the “king of escapes,” because he slipped away from the police with virtuoso skill.

Во-вторых, он потребовал, чтобы к нему из тюрьмы привезли его знакомого, заключенного Кларка Улофссона. Это был известный преступник, про которого часто писали в шведских газетах. Его нередко называли «королем побегов», потому что он виртуозно сбегал от полицейских.

Third, the attacker wanted weapons and a car, and he wanted himself and Clark Olofsson to be allowed to leave, taking the female hostages with them. In this way he hoped to guarantee that the police would not shoot at the car.

В-третьих, нападавший хотел получить оружие и автомобиль, а также чтобы им с Кларком Улофссоном позволили уехать, взяв с собой заложниц, — таким образом он хотел гарантировать, что полиция не будет стрелять по автомобилю.

The assailant waved his submachine gun around, kept threatening to shoot, and was in a state of extreme agitation. He made it clear that if his demands were not met, one of the captives would soon die.

Злоумышленник размахивал своим пистолетом-пулеметом, постоянно грозился выстрелить и был очень взбудоражен. Он дал понять: если его требования не выполнят, то в ближайшее время кто-то из пленников погибнет.

Crowds of journalists gathered outside. Through the windows they could see the robber brandishing his weapon, pointing it now at the captives, now at the police negotiators.

На улице собрались толпы журналистов. Через окна они видели, как грабитель размахивает оружием, направляет его то на пленников, то на полицейских переговорщиков.

In the end, cornered, the police met one of his demands: part of the money was brought to the criminal. After that he allowed the people lying on the floor to get up and leave, keeping only three female hostages in the bank. Kristin was among them.

В итоге полиция, загнанная в угол, выполнила одно из требований — преступнику принесли часть денег. После этого он разрешил людям, лежащим на полу, подняться и уйти, а в банке оставил лишь трех заложниц. Среди них оказалась и Кристин.

Despite the tense situation, at one point the captives had a chance to escape. One of the women, Birgitta, asked to use the toilet, and the robber let her go there unguarded. On the way she saw that a whole group of police officers had gathered in the corridor outside the banking hall. She could have gone to them, and they would have led her out through a back exit. But Birgitta was afraid: if she did not return, the assailant would shoot her two colleagues.

Несмотря на напряженную ситуацию, в какой-то момент у пленниц появился шанс сбежать. Одна из женщин по имени Биргитта попросилась в туалет — и грабитель разрешил ей пойти туда без присмотра. По дороге она увидела, что в коридоре за пределами банковского зала собралась целая группа полицейских. Она могла бы пойти к ним, и ее бы вывели через запасной выход. Но Биргитта боялась: если она не вернется, злоумышленник застрелит двух ее коллег.

She came back, and after her Kristin also went to the toilet, and also saw the corridor through which one could leave. But she too returned to the criminal.

Она пришла обратно, и после нее Кристин тоже пошла в туалет — и тоже увидела этот коридор, через который можно было уйти. Но и она вернулась к преступнику.

Kristin herself later said that she was simply too frightened to run; besides, she could not bear the thought that the other hostages might be killed because of her. They were in this disaster together, and a sense of solidarity and responsibility for one another had arisen among them.

Сама Кристин позже говорила: ей просто было слишком страшно, чтобы бежать, — а еще она не могла допустить мысли, что из-за нее убьют других заложниц. Они были вместе в этой беде, и у них возникло чувство общности и ответственности друг за друга.

Soon Olofsson was finally brought to the bank. He later said that he was greatly surprised by everything that was happening and did not even immediately understand who this robber was who had demanded that he be taken out of prison.

Вскоре в банк наконец-то доставили Улофссона. Впоследствии он рассказывал, что был сильно удивлен всем происходящим и даже не сразу понял, что это за грабитель потребовал вытащить его из тюрьмы.

At first, the police had not wanted to play along with the assailant at all by bringing him a well-known criminal. But the hostages’ lives were at stake. Besides, the police thought Olofsson might even prove useful to them. On the way to the bank, they asked him to help persuade the gunman to surrender and promised that, in return, his remaining sentence would be reduced.

Изначально полицейские вообще не хотели идти на поводу у злоумышленника и привозить к нему известного преступника. Но на кону были жизни заложников. Кроме того, полицейские подумали, что Улофссон может даже оказаться им полезен. По дороге в банк они просили его помочь убедить бандита сдаться и обещали, что за это ему сократят оставшийся срок.

Once he arrived, however, Olofsson did not behave quite as the police had expected. He did indeed begin acting as a negotiator, only on the criminal’s side. Instead of persuading him to surrender, Olofsson embraced him and immediately joined him in demanding that they be given the money and a car.

Однако, прибыв на место, Улофссон повел себя не совсем так, как рассчитывала полиция. Он действительно стал выступать в роли переговорщика, только на стороне преступника. Вместо того чтобы уговорить того сдаться, Улофссон его обнял и тут же вместе с ним стал требовать, чтобы им предоставили деньги и автомобиль.

He also began taking charge of the bank premises, inspecting every corner and finding one more person who had been hiding there since morning: a bank employee named Sven. They decided to keep him as a hostage too, so now there were four captives.

Он также стал хозяйничать в банковском помещении, осмотрел все закоулки и нашел еще одного спрятавшегося человека, который там сидел с самого утра, — это был банковский сотрудник по имени Свен. Его решили тоже оставить в качестве заложника — так что теперь пленников было четверо.

The police were still stalling and had not brought the rest of the ransom. Meanwhile, snipers had already taken up positions on a neighboring building. So the criminals decided to move into the bank vault, a small windowless room where it was easier to control the entrance.

Полиция по-прежнему медлила и не привозила остальную часть выкупа. Тем временем на соседнем здании уже расположились снайперы. Так что преступники решили переместиться в банковское хранилище — небольшое помещение без окон, где было проще контролировать вход.

Thus six people, two bandits and four captives, barricaded themselves in a small room, surrounded on all sides by police.

Так шестеро людей — двое бандитов и четверо пленников — забаррикадировались в маленькой комнате, со всех сторон окруженные полицией.

They had no idea that over the next several days they would enter history, and that their captivity would generate one of the most harmful myths about psychology.

Они даже не представляли себе, что в течение следующих нескольких дней войдут в историю, а их плен породит один из самых вредных мифов про психологию.

The Strange Behavior of the HostagesСтранное поведение заложников

As soon as news of the bank seizure spread through Sweden, police and journalists poured into the city center. Television crews reported from the scene, and the whole country was glued to its screens. Newspaper circulations soared, and crowds of people kept vigil near the bank for days, hoping to learn or see something. Yet no one really understood what was happening inside.

Как только в Швеции стало известно о захвате банка, в центр города стянулись полиция и журналисты. Телевизионщики вели репортажи с места событий, и вся страна прилипла к экранам. Тиражи газет взлетели, а толпы людей сутками дежурили недалеко от банка в надежде что-нибудь узнать или увидеть. При этом никто толком не понимал, что происходит внутри.

The siege lasted more than five days, and all kinds of rumors circulated. At one point, for example, people began saying that the bandits were torturing and raping the female hostages. Some police officers believed they needed to launch an armed assault immediately and try to free the women at any cost.

Осада продолжалась больше пяти дней, и слухи ходили разные. Например, в какой-то момент появились разговоры о том, что бандиты мучают и насилуют заложниц. Часть полицейских считала: нужно немедленно идти на силовой штурм и любой ценой пытаться освободить женщин.

But then the captives themselves began behaving in a way that many found strange, even blameworthy. One day, for instance, the chief of police demanded that the hostages be brought out of the vault, if only briefly, so he could make sure they were all right.

Но потом сами пленники стали вести себя так, что многим это показалось странным и даже вызвало осуждение. Например, в один из дней начальник полиции потребовал, чтобы заложников хотя бы ненадолго вывели из хранилища и он мог убедиться, что с ними все в порядке.

The criminals agreed. Clark Olofsson led the captives one by one out onto the stairs, putting an arm around some of their shoulders. At the same time, the hostages seemed to speak contemptuously to the police chief: they said they were fine and, as he later recalled, generally behaved as if in this situation they were not victims but supporters of the robbers.

Преступники согласились. Пленников по одному выводил на лестницу Кларк Улофссон, причем он приобнял некоторых из них за плечи. При этом казалось, что заложники разговаривали с шефом полиции презрительно: они говорили, что у них все в порядке, и вообще, по его воспоминаниям, вели себя так, словно они в этой ситуации не жертвы, а сторонники грабителей.

Gradually, the situation grew stranger and stranger to those observing from the outside. From inside the bank, the hostages were constantly speaking by telephone with journalists. They asked that the building not be stormed and said that the police should meet the criminals’ demands.

Постепенно ситуация становилась все более странной для тех, кто наблюдал за происходящим со стороны. Из банка заложники постоянно созванивались по телефону с журналистами. Они просили не штурмовать помещение и говорили, что полиция должна выполнить требования преступников.

At one point Kristin even called Sweden’s prime minister, Olof Palme. She said, “I trust Clark completely, and the robber too; I’m not afraid of them in the least. They haven’t done anything to me and have been very kind. Do you know what I’m afraid of? That the police will do something, that the police will storm the place.”

Однажды Кристин даже позвонила премьер-министру Швеции Улофу Пальме. Она говорила: «Я полностью доверяю Кларку, да и грабителю тоже, я ни капли их не боюсь. Они ничего мне не сделали и были очень любезны. Знаете, чего я боюсь? Что полиция что-нибудь сделает, что полицейские пойдут на штурм».

She asked to be allowed to leave together with the criminals and repeated many times that she trusted them more than the police. Kristin did not know that her conversation was being recorded. Soon the whole country heard it and began discussing it. Kristin’s mother even called the bank and scolded her daughter for allowing herself to speak so rudely to the prime minister.

Она просила, чтобы ей позволили уехать вместе с преступниками, и много раз повторила, что доверяет им больше, чем полицейским. Кристин не знала, что ее разговор записывается. Вскоре его услышала и стала обсуждать вся страна. Мать Кристин даже позвонила в банк и отругала дочь за то, что та позволяет себе так грубо разговаривать с премьер-министром.

No one understood what was happening to the hostages. Why were they asking the police not to rescue them and praising the robbers? A rumor emerged that Kristin was having an affair with the bandit Clark Olofsson, or even that she was his accomplice.

Никто не понимал, что происходит с заложниками. Почему они просят полицию их не спасать и расхваливают грабителей? Появился слух, что у Кристин роман с бандитом Кларком Улофссоном или даже что она его сообщница.

In truth, Kristin herself later said, everything had been entirely different. Years later she wrote a book called I Became Stockholm Syndrome. In it, she described in detail what had happened inside the bank.

Правда, сама Кристин позже рассказала: все было совсем не так. Годы спустя она написала книгу под названием «Я стала стокгольмским синдромом». И в ней подробно описывала, что происходило в банке.

“There Are Enough Dead Heroes”

«Мертвых героев хватает»

Kristin said that neither journalists nor police understood what the situation actually looked like to the captives. In addition, the police behaved with extreme carelessness and irresponsibility and made a great many mistakes, so the hostages realized there was no point hoping for help from the guardians of law and order.

Кристин рассказывала: ни журналисты, ни полиция не понимали, как на самом деле ситуация выглядит для пленников. Кроме того, полиция вела себя крайне неосторожно и безответственно и совершила множество ошибок — так что заложники поняли: на стражей правопорядка можно даже не надеяться.

This, according to her, is what happened in the bank during those five days.

Вот что, по ее словам, происходило в банке в эти пять дней.

As soon as the police negotiators brought Clark Olofsson in, the atmosphere began to change quickly. Olofsson calmed the robber down; he also untied the female hostages, hugged them, and told them not to be afraid.

Как только полицейские переговорщики привезли Кларка Улофссона, атмосфера стала быстро меняться. Улофссон успокоил грабителя, а еще развязал заложниц, обнял их и сказал не бояться.

“Clark talked to us; he behaved like a human being. He seemed like a hero to me when he came into the bank,” Kristin recalled.

«Кларк разговаривал с нами, он вел себя как человек. Он показался мне героем, когда вошел в банк», — вспоминала Кристин.

Olofsson allowed all the captives to call home and tell their families that they were alive and well. He also said that he did not want to hurt anyone. If the police behaved calmly and did not begin an assault, he said, no one would touch Kristin or her colleagues.

Улофссон разрешил всем пленникам позвонить домой и передать родным, что они живы и здоровы. А еще сказал, что он не хочет никому навредить. Мол, если полицейские будут вести себя спокойно и не начнут штурм, то Кристин и ее коллег никто не тронет.

“In hindsight I understand: Olofsson was building trust with the hostages, instilling the idea that the police were interested only in putting an end to this drama and did not care how many people died,” she later reflected.

«Задним умом я понимаю: Улофссон выстраивал доверие с заложницами, внушая, что полиция заинтересована только в том, чтобы положить конец этой драме, и им не важно, сколько людей погибнет», — рассуждала она впоследствии.

For several days the criminals and their captives stayed in the vault. They had to sleep on the floor, and the room was cramped and unheated. At first the police passed in food, drinks, and cigarettes, and the hostages could use the telephone freely and continued communicating with journalists.

Несколько дней преступники и их пленники провели в хранилище. Спать приходилось на полу, а помещение было тесным и не отапливалось. Первое время полицейские передавали им еду, напитки и сигареты, а еще заложники могли свободно пользоваться телефоном и продолжали общаться с журналистами.

But all this led to mass criticism of the authorities in the media. Olofsson was telling journalists that his actions were a protest against the system and the police. He also argued that the police were in no hurry to meet the robber’s demands because the state supposedly did not care about human lives at all.

Но это все привело к массовой критике властей в СМИ. Дело в том, что Улофссон говорил журналистам, будто бы его действия — это протест против системы и полиции. А еще он рассуждал о том, что полиция не спешит выполнять требования грабителя, потому что государство якобы вообще не заботится о человеческих жизнях.

The female hostages said the same thing: they told journalists they had become disillusioned with the police, who refused to pay the ransom and seemed in no hurry to save them.

То же самое говорили и сами заложницы: они рассказывали журналистам, что разочаровались в полиции, которая отказывается заплатить выкуп и как будто не торопится их спасать.

The media broadcast this point of view, and as a result real public pressure began to build on the police and politicians. Then law enforcement decided that the hostages’ free communication with journalists had to be brought to an end, and a real siege began.

СМИ транслировали эту точку зрения, и в итоге началось настоящее общественное давление на полицейских и политиков. Тогда правоохранители решили, что нужно положить конец свободному общению заложников с журналистами — и начали настоящую осаду.

The criminals and captives were locked inside the vault from the outside. Two of the women began having attacks of claustrophobia. Food stopped being brought to them, and all six began to go hungry; they relieved themselves into wastebaskets. Telephone contact was also restricted. The captives asked permission to contact their loved ones, but the police refused.

Преступников и пленников заперли в хранилище снаружи. У двух женщин начались приступы клаустрофобии. Еще им перестали приносить еду, и все шестеро начали голодать, а нужду справляли в мусорные корзины. Телефонную связь тоже ограничили. Пленники попросили разрешения связаться с близкими, но полицейские им отказали.

The result was that criminals and captives suffered together, and together they criticized the police and grew angry at them. Before long, a kind of mutual understanding arose among them.

Получилось, что преступники и пленники вместе страдали, а еще вместе критиковали полицию и злились на нее. Так что вскоре у них возникло некое взаимопонимание.

It was cold in the vault, and the robbers gave the female hostages their jackets. When food began to run short, they gave them their own portions. The captives gradually calmed down a little, and since there was nothing to do in the vault, they began talking with the bandits: taking turns telling stories, playing tic-tac-toe, and so on.

В хранилище было прохладно, и грабители отдали заложницам свои куртки. А когда стало не хватать еды, отдавали им свои порции. Пленники постепенно немного успокоились, а поскольку делать в хранилище было нечего, стали общаться с бандитами: рассказывать по очереди истории, играть в крестики-нолики и так далее.

Kristin recalled that the most frightening moments came when the police tried to do something. If a shootout had begun in the vault, the hostages could easily have been killed. Especially since the police had carbines loaded with expanding bullets, which are not normally used against people because they cause particularly severe pain and grievous wounds.

Кристин вспоминала: самые страшные моменты были, когда полиция пыталась что-то предпринять. Ведь если бы в хранилище началась перестрелка, заложники легко могли бы погибнуть. Тем более что у полиции были карабины с разрывными пулями, которые обычно не используются против людей, потому что они причиняют особенно сильную боль и тяжелые ранения.

Kristin believed the best outcome would be to avoid a police assault and simply allow the robbers to leave with the female hostages. She believed the criminals would not kill them, but would simply drop them somewhere out in the back of beyond.

Кристин считала: лучше всего будет, если удастся избежать полицейского штурма, а грабителям просто позволят уехать с заложницами. Она верила, что преступники не станут их убивать, а просто высадят где-нибудь в глуши.

This was exactly what Kristin tried to convince the prime minister of over the phone. But he responded that he could not negotiate with criminals and also suggested that Kristin herself persuade them to surrender. She found this proposal absurd; she later said that at that moment she became definitively disillusioned with the government.

Именно в этом Кристин пыталась убедить по телефону премьер-министра. Но в ответ он говорил, что не может вести переговоры с преступниками, а также предлагал Кристин самой убедить их сдаться. Ей такое предложение показалось абсурдным — она рассказывала, что в тот момент окончательно разочаровалась в правительстве.

“I listen to those recordings, and they shock me. I hear a frightened little girl begging for her life to be spared,” she said.

«Я слушаю эти записи, и они меня поражают. Я слышу испуганную маленькую девочку, которая умоляет сохранить ей жизнь», — говорила она.

Kristin also claimed that during the conversation the prime minister asked her, “Don’t you want to die at your post?” implying that this would be heroic.

Кроме того, Кристин утверждала, что во время разговора премьер-министр спросил ее: «Разве ты не хочешь погибнуть на своем посту?» — подразумевая, что это будет героизм.

That phrase is not on the recording; Kristin believes it was cut out. At the same time, there is indeed a moment in the conversation where something has clearly been edited, followed by Kristin’s line: “There are enough dead heroes as it is.” For that reason, many find her version plausible.

На записи такой фразы нет — по мнению Кристин, ее вырезали. При этом в разговоре действительно есть момент, где что-то явно отредактировано, а после него идет фраза Кристин: «Мертвых героев и так хватает». Поэтому ее версия многим кажется правдоподобной.

Kristin later explained that, in the situation as it had developed, the criminals who had taken them captive began to seem safer and more humane to the hostages than the police.

Кристин впоследствии объясняла: в сложившейся ситуации преступники, захватившие их, стали казаться заложникам безопаснее и гуманнее полицейских.

They Risked a Teenager’s LifeРискнули жизнью подростка

Overall, the government and the police were clearly unprepared for the bank seizure, and journalists later noted that their actions had been chaotic and ill-considered. One of their mistakes could even have cost a teenager his life.

В целом правительство и полиция явно оказались не готовы к захвату банка, и впоследствии журналисты отмечали, что их действия были хаотичными и непродуманными. Одна из ошибок могла даже стоить жизни подростку.

The problem was that for a long time the police could not identify the man who had seized the bank, since he was wearing a wig and glasses. They assumed he was a former accomplice of Olofsson’s named Kaj Hansson.

Дело в том, что полиция долгое время не могла установить личность мужчины, захватившего банк, поскольку он был в парике и очках. И они предположили, что это бывший сообщник Улофссона по имени Кай Ханссон.

The police tracked down Hansson’s brother, a 17-year-old boy, and brought him to the bank to help with the negotiations. When he was led into the building, he began shouting, “Kaj, it’s your brother!”

Полицейские разыскали брата Ханссона — 17-летнего подростка — и привезли в банк, чтобы он помог в переговорах. Когда его привели в здание, он стал кричать: «Кай, это твой брат!»

But the bandit’s name was not Kaj at all. In fact, his name was Jan-Erik Olsson. And when he saw an unfamiliar teenager calling himself his brother, he did not understand what was happening and began shooting, not at the boy himself, but at the floor near his feet.

Но бандита звали вовсе не Кай. На самом деле его звали Ян-Эрик Ульссон. И когда он увидел незнакомого подростка, называющего себя его братом, он не понял, что происходит, и начал стрелять — причем не в самого подростка, а в пол возле его ног.

For Kristin this was further proof that the police had no idea what they were doing and were prepared to endanger the life of a teenager who had nothing whatsoever to do with any of this.

Для Кристин это стало очередным подтверждением: полицейские вообще не понимают, что делают, и готовы поставить под угрозу жизнь подростка, который тут вообще ни при чем.

“Gas Is Coming!”

«Идет газ!»

On the third day of the siege, the police began drilling into the ceiling of the vault. They insisted that this was how they would pass food into the room, but in fact they intended to pump gas inside.

На третий день осады потолок в хранилище стали сверлить. Полицейские уверяли, что так будут передавать в помещение еду, но на самом деле они собирались пустить внутрь газ.

Given that the captives were in a small enclosed space, this could have killed them or seriously harmed their health. Kristin recalled that the roar of the drill seemed unbearable, and water from the drilling mechanism ran down onto the vault floor. Psychologically, it was like torture. The captives shouted and begged the police to stop drilling, but no one listened to them.

Если учесть, что пленники находились в маленьком закрытом помещении, это могло бы их убить или серьезно навредить их здоровью. Кристин вспоминала: грохот от работы бура казался невыносимым, а вода из бурящего механизма стекала на пол хранилища. Психологически это было похоже на пытку. Пленники кричали и умоляли полицейских прекратить сверлить — но их не слушали.

By that point the hostages already had a firm sense that the police did not care about their lives and that even the criminals cared for them more.

К этому моменту у заложников уже было стойкое ощущение: полиции плевать на их жизни и даже преступники заботятся о них больше.

To stop the police, Olsson decided to resort to blackmail. He put rope nooses around the hostages’ necks and tied the ends of the ropes to bank cabinets. The result was that if gas was released, the hostages would lose consciousness and suffocate in the nooses.

Чтобы остановить полицию, Ульссон решил прибегнуть к шантажу. Он надел на шею заложников веревочные петли, а концы веревок привязал к банковским шкафам. Получилось, что если газ пустят, то заложники потеряют сознание и задохнутся в этих петлях.

Kristin recalled that Jan and Clark explained to the captives that they were not actually going to kill them, but were only bluffing so the police would not risk using gas. And if gas was released after all, they would immediately cut the ropes. In any case, the hostages soon grew tired of standing, and the nooses were removed.

Кристин вспоминала, что Ян и Кларк объяснили пленникам: на самом деле они не собираются их убивать, а лишь блефуют, чтобы полиция не рискнула использовать газ. А если его все же пустят, то они тут же перережут веревки. Так или иначе, вскоре заложники устали стоять, и петли с них сняли.

Now, however, the captives were certain that if the police released gas despite the bluff with the nooses, it would be a deeply cynical act: it would mean the police had sacrificed their lives in order to arrest the criminals.

Однако теперь пленники были уверены: если полицейские пустят газ, несмотря на блеф с петлями, то это будет очень циничный поступок — получится, что полиция пожертвовала их жизнями, чтобы арестовать преступников.

And then, on the sixth day of the siege, the light in the room abruptly went out, and tear gas really was released. “We heard it pouring in with a hissing sound. Someone shouted: Gas is coming. And we shouted for them to stop gassing us. We panicked,” Kristin said.

И вот, на шестой день осады свет в комнате резко погас, и слезоточивый газ действительно пустили. «Мы услышали, как он хлынул с шипящим звуком. Кто-то закричал: Идет газ. И мы закричали, чтобы они перестали травить нас газом. Мы впали в панику», — рассказывала Кристин.

At that moment the robbers did surrender. When the gas began coming in, Olsson said he was not prepared to sacrifice the hostages, and together with everyone else he began banging on the door and asking to be let out. But the police did not open it immediately: they kept the captives locked inside until the criminal pushed his weapon through the drilled hole. And all that time, gas kept entering the room.

В этот момент грабители все-таки сдались. Когда газ стал поступать, Ульссон сказал, что не готов принести заложников в жертву, и вместе со всеми стал стучать в дверь и просить, чтобы их выпустили. Но полицейские не сразу открыли — они держали пленников взаперти, пока преступник не просунул в просверленное отверстие свое оружие. И все это время в комнату поступал газ.

In the end everyone was allowed out of the vault. As they parted, some of the hostages embraced Olsson. Those who had been freed were terribly angry at the police and the authorities.

В конце концов всем позволили выйти из укрытия. На прощание некоторые из заложников обнялись с Ульссоном. Освобожденные были страшно злы на полицейских и на власти.

When Olofsson was seized and they began beating him, Kristin shouted, “He didn’t do anything!” It seemed to her that her anger was entirely justified and that she had the right to criticize the authorities and the police.

Когда Улофссона схватили и начали бить, Кристин закричала: «Он ничего не сделал!» Ей казалось, что ее гнев совершенно оправдан и она имеет право критиковать власти и полицию.

Speaking with journalists, she also sharply criticized the actions of psychiatrist Nils Bejerot, the very man who had advised the police and proposed some of the controversial ideas. For example, it had been his notion to bring the 17-year-old boy to the bank, and it was with his approval that food stopped being given to the captives.

В разговоре с журналистами она также жестко раскритиковала действия психиатра Нильса Бейерута — это именно он консультировал полицию и предлагал некоторые спорные идеи. Например, его затеей было привести в банк 17-летнего подростка и именно с его одобрения пленникам перестали давать еду.

Bejerot, in turn, told journalists that Kristin was suffering from a certain “Norrmalmstorg syndrome,” a term he appears to have invented on the fly and named after the square where the robbery took place. Later, for simplicity, it was recast as Stockholm syndrome.

Бейерут, в свою очередь, заявил журналистам, что Кристин страдает от некого «норрмальмсторгского синдрома» — термин он, судя по всему, придумал на ходу и назвал в честь площади, где произошло ограбление. Позже для простоты его уже переделали в стокгольмский синдром.

According to Bejerot, Kristin was criticizing him and the police not because they had made mistakes. She simply did not understand what she was saying; she had a particular mental condition. Many believed the psychiatrist, and the myth of so-called Stockholm syndrome began spreading around the world.

По словам Бейерута выходило: Кристин критикует его самого и полицейских не потому, что они совершили ошибки. Просто она не понимает, что говорит, у нее такое психическое состояние. Психиатру многие поверили, и миф про так называемый стокгольмский синдром стал распространяться по всему миру.

“Are You in Love with Olofsson?”

«Вы влюблены в Улофссона?»

When the hostages were freed, the first thing that happened was that they were placed under medical observation. Kristin recalls that she was emotionally traumatized and needed real help. She was extremely agitated, could not sleep, and asked for someone to hold her hand. At night she kept jumping up and looking around, as if she could not believe she was finally safe.

Когда заложников освободили, их первым делом поместили под наблюдение врачей. Кристин вспоминает: она была эмоционально травмирована, и ей нужна была реальная помощь. Она была очень возбуждена, не могла уснуть и просила, чтобы кто-нибудь держал ее за руку. Ночью она постоянно вскакивала и озиралась — как будто не могла поверить, что наконец оказалась в безопасности.

At the same time, she recalled that the first question a psychiatrist asked her was: “Are you in love with Olofsson?” According to Kristin, the doctors were far less interested in her condition than in her attitude toward the criminal.

При этом она вспоминала: первый вопрос, который ей задала врач-психиатр, был: «Вы влюблены в Улофссона?» По словам Кристин, врачи куда меньше интересовались ее самочувствием, чем ее отношением к преступнику.

Soon she learned that many people were saying she had some syndrome that the psychiatrist Bejerot had been discussing on the news. Yet Bejerot himself had never once spoken with Kristin or asked why she had defended the criminals.

Вскоре она узнала, что многие говорят о наличии у нее некоего синдрома, о котором рассуждал в выпусках новостей психиатр Бейерут. Но сам он при этом ни разу не пообщался с Кристин и не спросил, почему она заступалась за преступников.

“I felt as if I were in the dock. Many people thought that what had happened was my fault. I had the feeling that I had to justify myself,” she wrote.

«Мне казалось, что я на скамье обвиняемых. Многие считали, что случившееся — моя вина. У меня было чувство, что я должна оправдываться», — писала она.

Later, Kristin began suffering from claustrophobia and flashbacks. Although she herself suspected she had PTSD, she was never given that diagnosis.

Впоследствии Кристин начала страдать от клаустрофобии и флэшбеков. Хотя она сама подозревала у себя ПТСР, этого диагноза ей не поставили.

“Later I understood that Stockholm syndrome was being constructed. This diagnosis was able to explain everything that had happened in such a way that the police could not be blamed for anything,” Kristin reflected.

«Позже я поняла, что шло конструирование стокгольмского синдрома. Этот диагноз смог объяснить все происходящее так, чтобы ни в чем не обвинять полицию», — рассуждала Кристин.

…the essay continues at the source.